Сбор средств на восстановление храмов      Обращения граждан в защиту усадьбы Трубецких


История Меньшово и Акулинино до середины XIX века

Находящееся на берегах подмосковной речки Рожаи селение с названием Меньшово, было известно с XVI века. Первое упоминание о нем встречается в дозорной книге того столетия. Кому оно первоначально принадлежало неизвестно. Возможно, Меньшово и расположенная рядом деревня, а затем село Акулинино принадлежали одному владельцу, поэтому в этой статье будет затронута и история второго поселения, известного еще с 1537 года. В этом году деревня «Акулининская» в Ростуновском стане, вместе с «починками», была передана Боровским вотчинником Василием Артемьевичем Ушаковым Троице-Сергиеву монастырю.

Следующее упоминание об этой деревне встречается в писцовых книгах Боровского уезда 1627-1629 годов. О ней имеется следующая запись: «Ростуновского стана деревня, что была пустошь Акулинина, на речке на Опоке, за Семеном Семеновым сыном Паниным, по Государевой грамоте 133 (1625- М.Н.) года, за подписью дьяка Третьяка Корсакова, старинная отца его Семенова купленная вотчина, что отец его купил у Ивана Ступишина». Видимо в начале XVII века Акулинино запустело и стало пустошью, перейдя во владение к Ивану Ступишину, а затем к Семену Панину. Из писцовых книг следует, что на момент их составления, в деревне находилось четыре двора: один вотчинника, один приказчика и два двора деловых людей (пять жильцов). Семен Семенович Панин указан в боярских списках 1606-1607 годов служащим в г. Козельск, где ему было дано в поместье или в вотчину 400 четей земли.

В 1646 году Акулинино упоминалось как сельцо, в котором находился один двор крестьянский и два двора бобыльских. Всего в этом поселении проживало на тот год девять человек.

В 1678 году это сельцо уже принадлежало Семену Тимофеевичу Кондыреву. Род Кондыревых произошел от Марка Демидовича, выехавшего из Литвы в Тверь. Его правнук Иван Яковлевич получил прозвище Кондырь, а все его потомки стали именоваться Кондыревыми. Члены этого рода не отличались богатством и родством до царствования Алексея Михайловича. Их подъем к высоким чинам начался именно при этом царе, а взлет на вершину карьерной лестницы произошел при его сыновьях царях Федоре и Петре Алексеевичах. Два брата Семена Кондырева - Петр и Иван к концу XVII века дослужились до боярства. В 1652 году Семен Тимофеевич служил воеводой в Перми. К 1677 году он был уже в чине думного дворянина, а в 1678 году стал окольничим. С 1680 по 1682 год Семен Кондырев служил воеводой в Соликамске, последним его местом службы было воеводство в Чердыни.

В 1678 году в Акулинино находились десять дворов крестьян и бобылей и один двор «задворного человека». Сын Кондырева Ефим Семенович в 1687 году построил в этом сельце деревянную церковь во имя Архангела Михаила, а также дворы попа, дьячка, пономаря и просвирницу, выделил для причта 20 десятин пашни и покосов. В этот год на вновь образовавшийся приход, в котором помимо дворов священно и церковнослужителей находились один двор вотчинника, восемнадцать дворов крестьянских, пять дворов деловых людей, три двора конюхов, церковной властью была наложена  дань в размере «один рубль пять денег, заезда гривна». После смерти вотчинника, село перешло к сестре его Ирине, а затем к братьям князьям Оболенским Михаилу и Василию Матвеевичам.

Род князей Оболенских имеет глубокие исторические корни. Внук князя Михаила Всеволодовича Черниговского, князь Константин Юрьевич получил в удел город Оболенск и стал родоначальником княжеского рода Оболенских. До середины XVI века князья Оболенские являлись одними из влиятельнейших людей при дворе великих князей и царей Московских. Но затем они отошли в тень и не занимали важных государственных постов до царствования Петра Великого. Князь Михаил Матвеевич Оболенский в 1706 году был комнатным стольником и к 1721 году дослужился до воеводы Арзамасской провинции. Его брат князь Василий Матвеевич в начале 18 века состоял в «начальных людях», но умер в молодости в 1707 году.

Оба брата владели несколькими вотчинами в разных уездах Российского царства. Среди владений князя Михаила находящихся в Дмитровском, Галицком, Нижегородском, Арзамасском уездах, значились и вотчина в Московском уезде – в четверть сельца Алексеевского, Долматово тож, «пол три двора», а также в Боровском уезде – половина села Акулинино, «пол шеста двора». Всего в собственности Михаила Оболенского находилось 272 двора. Его брату принадлежали вотчины в Галицком, Арзамасском, Владимирском, Ярославском, Дмитровском уездах. В Московском уезде он владел половиной села Алексеевского, Долматово тож, двумя дворами, а в Боровском уезде в селе Архангельском, Акулинино тож, «пол шеста двора». Князь Василий Матвеевич Оболенский был собственником 325 дворов.

В переписных книгах Боровского уезда 1705 года записано: «за стольниками князьями Михаилом и Василием Матвеевыми детьми Оболенскими село Акулинино, в селе церковь Михаила Архангела, у церкви во дворе поп Иван Константинов, с детьми Петром и Иваном, да в селе ж 15 дворов крестьянских в них 69 человек». В 1739 году при Акулининской церкви был священником Яков Иванов.

В том же 1739 году князь Михаил Оболенский разделил свои вотчины между сыновьями Иваном и Александром. Князю Ивану Михайловичу достались именья в Дмитровском и Орловском уездах, а князю Александру Михайловичу в Московском и Боровском уездах.

В середине XVIII века у села Акулинино было несколько хозяев из числа княжеского рода Оболенских. Село было поделено между сыном князя Михаила Матвеевича - Александром, и его дядей - князем Матвеем Матвеевичем Оболенским. Последний в 1743 году построил, рядом с селом на пригорке, однопрестольную каменную церковь, одноэтажную равносторонним крестом. Размеры ее были небольшими: 17 метров в длину, 8,5 в ширину и 27,7 м в высоту. Гладкие наружные стены украшали каменные в виде поясков карнизы, сведенные полукружием, окна были зарешечены железными прутьями. Окрашенную медянкой железную крышу венчал глухой фонарь с восьмиконечным железным крестом с княжеской короной наверху. Внутрь церкви вели три двери, обшитые железом. Алтарь с двумя окнами отделялся от среднего храма каменной стеной. Солея была выложена из камня и возвышалась над полом на одну ступень. К стенам церкви примыкали клиросы, устроенные щитком. Колокола размещались на деревянных столбах.

О другом владельце села Акулинина – князе Александре Михайловиче Оболенском (1712-1767г) известно лишь, что он дослужился до скромного армейского чина премьер-майора, и был дважды женат: первым браком на Анне Алексеевне Нарышкиной; вторым на Анне Михайловне Милославской (1717-1794г). От второго брака у него был сын Петр.

При проведении 4 ревизии 1787 года, село «Архангельское, Акулинино тож», принадлежало сыну князя Александра Михайловича - надворному советнику князю Петру Александровичу Оболенскому (1742-1822г). На тот год, он сам жил в Москве, а в его селе проживало 94 души мужского пола. Возможно, в это время, сельцо Меньшово также принадлежало ему. В 1804 г. надворный советник князь П. А. Оболенский сделал в Акулининском храме новый четырехъярусный иконостас с резьбою на красном поле, привел в порядок его старые иконы, дополнив их новыми. Весь он был покрашен «молошным цветом», покрыт лаком и позолочен.

Князь Петр Александрович Оболенский был женат на княжне Екатерине Андреевне Вяземской (1741-1811г). Через нее он приходился родственником известному стихотворцу и автору воспоминаний - князю Петру Андреевичу Вяземскому. В юные годы, князь Петр Вяземский частенько бывал у Оболенских. В 1795 году, старший сын Петра Александровича – Андрей, женился на дочери богатого соседа по подмосковному имению, владельца усадьбы Троицкое-Ордынцы Андрея Яковлевича Маслова – Марфе. Очевидно в приданое за женой, он получил имение с селом Троицкое. На следующий год Марфа Андреевна, родив дочь, умерла, и князь Андрей Петрович получил в наследство ее богатое подмосковное имение, московский дом, другое недвижимое имение, а также до четырех тысяч крепостных душ. Молодой вдовец был воспитан в уважении к родителям, и нежданным наследством от его несчастной первой жены стала пользоваться вся его многочисленная семья во главе с родителями. Петр Александрович со всей семьей переехал из своего имения Акулинино в усадьбу сына – Троицкое-Ордынцы. Туда и приезжал в свои юношеские годы будущий поэт и друг Александра Сергеевича Пушкина – Петр Андреевич Вяземский.

Через несколько десятков лет, постаревший князь Вяземский с ностальгией по юношеским годам вспоминал в своем очерке «Московское семейство старого быта» о Петре Александровиче и его многочисленном и дружном семействе. Воспоминания о хозяине большого имения, в которое входило село Акулинино и сельцо Меньшово, стоят того, чтобы привести их дословно.

«Князь Петр Александрович Оболенский родоначальник многоколенного потомства Оболенских, был в свое время большой оригинал. Последние свои 20-30 лет прожил он в Москве почти безвыходным домоседом. Из посторонних он никого не видел и не знал. Дома занимался он чтением Русских книг и токарным мастерством. Он, вероятно, был довольно равнодушен ко всему и ко всем, но дорожил привычками своими. День его был строго и в обрез размежеван; чрезполосных владений и участков тут не было: все имело свое определенное место, свою грань, свое время и меру свою. Разумеется, он рано и в назначенные часы ложился, вставал и обедал; обедал всегда один, хотя дома семейство его было многолюдно. Старичок был он чистенький, свеженький, опрятный, даже щеголеватый; но платье его, разумеется, не изменялось по моде, а держалось всегда одного и им приспособленного себе покроя. Все домашние или комнатные принадлежности отличались изящностью. Английский комфорт не был еще тогда перенесен в наш язык и в наши нравы и обычаи; но он угадал его и ввел у себя, то есть свой комфорт, не следуя ни моде, ни нововведениям. Осенью, даже и в года довольно престарелые, выезжал он с шестью сыновьями своими на псовую охоту за зайцами. Как ни дичился он, или, по крайней мере, как ни уклонялся от общества, но не был нелюдим, суров и старчески-брюзглив. Напротив, часто добрая и несколько тонкая улыбка озаряла и оживляла его младенчески-старое лицо. Он любил иногда, и слушать и сам отпускать шутки, или веселые речи, которые на Французском языке называются gaudrioles, а у нас не знаю, как назвать благоприлично, и которые обыкновенно имеют особенную прелесть для стариков даже и безпорочно-целомудренных в нравах и в житье-бытье: лукавый всегда чем-нибудь, так или сяк, а слегка заманивает нас в тенёта свои. Князь Оболенский одиночеством или особничеством своим не тяготился, но любил, чтобы дети его - все уже взрослые - заходили к нему поочередно, но не надолго. Если они как-нибудь забудутся и засидятся, он, дружески и простодушно улыбаясь, говаривал им: милые гости, не задерживаю ли вас? Тут мгновенно комната очищалась до нового посещения. В детстве моем, мне всегда было приятно, когда он допускал меня в свою изящную и светлую келью: бессознательно догадывался я, что он живет не как другие, а по-своему».

Женат князь П. А Оболенский был на княжне Вяземской, сестре князя Ивана Андреевича. В продолжении брачного сожительства их, имели они двадцать детей. Десять из них умерло в разные времена, а десять пережили родителей своих. Не смотря на совершение своих двадцати женских подвигов, княгиня была и в старости, и до конца своего бодра и крепка, роста высокого, держала себя прямо, и не помню, чтобы она бывала больна. Таковы бывали у нас старосветские помещичьи сложения. Почва не изнурялась и не оскудевала от плодовитой растительности. Безо всякого приготовительного образования, была она ума ясного, положительного и твердого. Характер ее был таков же. В семействе и в хозяйстве княгиня была князь и домоправитель, но без малейшего притязания на это владычество. Оно сложилось само собою к общей выгоде, к общему удовольствию, с естественного и невыраженного соглашения. Она была не только начальницею семейства своего, но и связью его, сосредоточием, душою, любовью. В ней были нравственные правила, самородные и глубоко засевшие. В один из приездов в Москву Императора Александра, он обратил особенное внимание на красоту одной из дочерей ее, княжны Наталии. Государь, с обыкновенною любезностью своею и внимательностью к прекрасному полу, отличал ее: разговаривал с нею в Благородном Собрании и в частных домах, не раз на балах проходил с нею полонезы. Разумеется, Москва не пропустила этого мимо глаз и толков своих. Однажды домашние говорили о том при княгине-матери и шутя делали разные предположения.-- "Прежде этого задушу я ее своими руками", сказала Римская матрона, которая о Риме никакого понятая не имела. Нечего и говорить, что царское волокитство и все шуточные предсказания никакого следа по себе не оставили.

Это семейство составляло особый, так сказать, мир Оболенский. Даже в тогдашней патриархальной Москве, богатой многосемейным и особенно многодевичьим составом, отличалось оно от других каким-то благодушным, светлым и резким отпечатком. На лицо было шесть сыновей и четыре дочери. Было время, что все братья, еще далеко не старые, были в отставке. Это также было в своем роде особенностью в наших служилых нравах. Некоторые из них, уже в царствование Александра, щеголяли еще, по большим праздникам, в военных мундирах Екатерининского времени: тут являлись на показ особенный покрой, разноцветные обшлага, красные камзолы с золотыми позументами и, помнится мне, желтые штаны. Все они долго жили с матерью и у матери. Будничный обеденный стол был уже порядочного размера, а праздничный вырастал вдвое и втрое. Особенно в летние и осенние месяцы, в подмосковной, эта семейная жизнь принимала необыкновенные размеры и характер. Кроме семейства в полном комплекте, приезжали туда погостить и другие родственники. Небольшой дом, небольшие комнаты имели какое-то эластическое свойство: размножение хлебов, помещений, кроватей, а за недостатком их размножение диванов, размножение для приезжей прислуги харчей и корма для лошадей, все это каким-то чудом, по слову хозяйки, совершалось в этой ветхозаветной стороне. А хозяева были вовсе люди небогатые. Помнится мне, что в отрочестве моем, по приказанию княгини, отводили мне всегда на ночь кровать - не кровать, диван - не диван, а что-то узкое и довольно короткое, которое называла она, не знаю почему, лодочкою. Где эта лодочка? Жива ли она? Что сделалось с нею? Как мне хотелось бы ее увидать, и хотя еще более скорчившись, чем во время оно, улечься в ней. Вспоминаю о ней с сердечным умилением. Я уверен, что нашел бы в ней и теперь прежний и беззаботный сон, со светлыми сновидениями и радостным пробуждением. Но много утекло с того времени воды, светлой и прозрачной, мутной и взволнованной; с нею, без сомнения, утекла и лодочка моя и разбилась в дребезги. Во всяком случае, мы русские - не антикварии и небережливы в отношении к семейным мебели, утварям, портретам предков. Мы привыкли и любим заживать с нынешнего текущего дня».

Из того же очерка известно, что в осенние месяцы старый князь, вместе с сыновьями и многочисленными гостями охотился с собаками на зайцев. Петр Вяземский вспоминал: «Охота и все принадлежности ее были хорошо и богато устроены. В промежутках при охоте за зайцами, усердно шла охота и за картами; не в виде выигрыша, потому что все были свои, и что игра была по маленькой. Тут все играли: отцы и дети, мужья и жены, старые и малые. За обедом обыкновенно съедали, в разных видах и приготовлениях, всех зайцев, затравленных накануне». Возможно, что, гоняясь за бедными зайцами по окрестным полям, охотники вместе с хозяевами имения, заезжали в село Акулинино и сельцо Меньшово, где в полузабытых господских домах, они отдыхали от шума выстрелов и бешеной скачки на лошадях.

Петра Александровича имел многочисленное семейство. Это – сыновья: Андрей (1769-1852), Иван (1770-1855), Николай (1775-1820), Василий (1780-1834), Александр (1780-1855), Сергей; и дочери: Мария (1771-1852), замужем за Д.С. Дохтуровым, Варвара (1774-1843), замужем за князем А.Ф. Щербатовым, Елизавета (1778-1837), Наталья, замужем за В.М.Михайловым.

Еще при жизни, князь Петр Александрович поделил свои имения между детьми. Старшему сыну Андрею досталось село Акулинино, второму сыну Ивану отошло сельцо Меньшово.

В начале XIX века сельцо Меньшово находилось в приходе церкви Архистратига Михаила, что в селе Архангельское, Акулинино тож, и принадлежало сыну князя Петра Александровича - гвардии капитану-поручику князю Ивану Петровичу Оболенскому. Расположенное рядом село Акулинино, Архангельское тож, принадлежало его родному брату - действительному статскому советнику князю Андрею Петровичу Оболенскому. На момент ревизии 1816 года в селе проживало 65 крестьян мужского пола и 54 женского, всего 119 душ. Одним крестьянином из этого села владел третий брат - статский советник князь Александр Петрович Оболенский. В сельце Меньшово на тот же год проживало, дворовых людей: мужского пола 2, женского 2; крестьян: мужского пола 43, женского 37, всего 84 души. Наличие в Меньшово дворовых людей говорит о том, что в этом сельце была помещичья усадьба.

А вот отсутствие дворовых людей записанных за селом Акулининым говорит о том, что в расположенной в нем господской усадьбе уже никто не жил, но помещичий дом продолжал существовать. Дворовые же люди из Акулинино, в конце XIII века, были переведены в Троицкую усадьбу.

В отличие от владельца Меньшово князя Ивана Оболенского, не достигшего больших чинов и вышедшего в отставку в звании гвардии капитана-поручика, его старший брат князь Андрей Оболенский сделал хорошую карьеру и дослужился до попечителя Московского учебного округа.

В списках дворян Подольской округи, имеющих право участвовать в дворянских выборах на 1816 год, записано двое князей Оболенских: Андрей Петрович и Иван Петрович. Оба указаны проживавшими в Москве.

За 18 лет (до 8 ревизии 1834 года) население Меньшово увеличилось. В нем жило дворовых: мужского пола 8, женского 9; крестьян: мужского 47, женского 43 души, всего 107 душ. Ему же принадлежала и деревня Столбищево, где жило 60 крепостных. Село Акулинино было записано за лейб-гвардии капитан – поручицей княгиней Еленой Ивановной Оболенской. В этом селе проживало 177 душ обоего пола.

Княгиня Елена Ивановна Оболенская, урожденная фон Штакельберг, была женой князя Ивана Петровича, а князь Андрей Петрович передал ей село Акулинино. Если верить упоминаемой в справочниках дате рождения Елены Ивановны (1758 год), то она была старше своего мужа на 12 лет. Отец ее – директор Лифляндской коллегии экономии барон Фабиан Адам фон Штакельберг, был выходцем из знатного прибалтийского рода, представители которого перешли на русскую службу при императорах Петре I и Анне Иоанновне. При императрице Екатерине II, две дочери Штакельберга: Елизавета и Екатерина, были ее фрейлинами. В 1767 году, сопровождая молодую Российскую императрицу в путешествии по Волге, Елизавета Ивановна познакомилась с графом и кавалером Владимиром Григорьевичем Орловым – президентом Российской Академии наук. Елизавета Ивановна не была красавицей и до 27 лет ходила в девицах, но ее добрый характер привлек внимание брата фаворита царицы Григория Орлова, и на следующий год они обвенчались. Вторая сестра Екатерина Ивановна была супругой графа Тизенгаузена. Обе сестры обладали большим влиянием при императорском дворе, чего не скажешь об их младшей сестре Елене. Брак Ивана Петровича и Елены Ивановны состоялся в 1790 году.

Из результатов ревизии 1850 года видно, что село Акулинино и сельцо Меньшово по прежнему принадлежали гвардии капитан – поручику князю Ивану Петровичу Оболенскому. Население Меньшово состояло из 105 человек, из них дворовых людей: мужского пола 9, женского 8; крестьян: мужского 41, женского 47 душ. По справочнику Нистрема на 1852 год, князь И.П.Оболенский жил в своей усадьбе в селе Акулинино, население которого составляло: мужского пола 83, женского 87, в Меньшово мужского пола 50, женского 45, в Столбищево мужского пола 34, женского 23.

В 1855 году умер Иван Петрович Оболенский. Княгиня Елена Ивановна умерла еще раньше – в 1846 году. Детей у них не было и свое подмосковное имение с селом Акулинино, сельцом Меньшово и деревней Столбищево, Иван Оболенский завещал своей племяннице – дочери брата Александра Петровича, княжне Оболенской Аграфене Александровне (1823-1891). Именно за ней, при проведении последней 10 ревизии 1858 года, было записано это имение. Тогда в 20 дворах проживало всего 179 душ; в сельце Меньшово в 9 дворах 97 душ, в деревне Столбищево 9 дворах 79 душ.

Князь Александр Петрович Оболенский также как и его брат умер в 1855 году. От брака с Аграфеной Юрьевной урожденной Нелединской-Мелецкой (1789-1829), он имел детей: Екатерину (1811-1843), Андрея (1813-1855), Софию (1815-1852), Василия (1817-1888), Сергея (1818-1882), Варвару (1819-1873), Михаила (1821-1886), Дмитрия (1822-1881), Аграфену (1823-1891), и Юрия (1825-1890).

Деревня Столбищево, скорее всего, была продана, и стала связываться с Пензенской Киселевской богадельней. В 1859 году в Пензе, по завещанию статского советника Александра Григорьевича Киселева, его женой Марией Михайловной, была выстроена богадельня. В ней по желанию завещателя, до конца дней своих должны были жить: престарелые, бедные, увечные, все немощные люди обоего пола, без различия вероисповедания и звания. По названию города, где была основана богадельня и по фамилии основателя, она была названа Пензенской-Киселевской. А в деревне Столбищево помещицей был продан отошедший ей по разделу с местными крестьянами участок земли, на котором был построен дом для проживания призреваемых Пензенской Киселевской богадельни.

Княжна Аграфена Александровна замуж так и не вышла, а к началу 1860 года она поделилась частью своего имения с родственниками. Сельцо Меньшово перешло к сестре Варваре Александровне (1819-1873), вышедшей замуж за Алексея Александровича Лопухина (1813-1872).


Меньшово при Лопухиных

История жизни мужа Варвары Александровны – Алексея Александровича Лопухина замечательна, прежде всего, тем, что в пору своей молодости, он был близким другом знаменитого поэта Михаила Юрьевича Лермонтова.

Знакомство их произошло в конце 1827 – начале 1828 годов. В это время Михаил Лермонтов поселился в Москве, в доме на Молчановке, снимаемом его бабушкой Е.А. Арсеньевой. Рядом находился дом, принадлежащий Александру Николаевичу Лопухину – отцу Алексея. А.П. Шан-Гирей вспоминал: «В соседстве с нами жило семейство Лопухиных, старик-отец, три дочери-девицы и сын; они были с нами как родные и очень дружны с Мишелем, который редкий день там не бывал». Михаил Лермонтов подружился с Алексеем и его сестрами: Марией и Варварой, к последней он питал сердечную привязанность. Образ Вареньки Лопухиной нашел воплощение в романах: «Вадим» и «Герой нашего времени». Ей было посвящено множество стихотворений, в том числе: «Измаил-бей» и «Демон». Сохранились ее несколько портретов, сделанных рукой Михаила Лермонтова.

Несколько лет Лермонтов и Лопухины жили по соседству. Сближению Михаила и Алексея способствовало и то, что они вместе учились в Благородном пансионе при Московском университете. Закончив обучение в пансионе, молодые друзья в 1830 году поступили в Московский университет. После отъезда в 1832 году Михаила Юрьевича из Москвы в Петербург, он до самой смерти в 1841 году состоял в переписке с Алексеем Лопухиным. Один из современников отмечал: «Только очень немногие, и среди них А.А.Лопухин, глубоко ценили его дружбу и верили его высокой душе, и сохранили это отношение после смерти».

Однако в дружбе Лопухина и Лермонтова, были и сложные моменты. Летом 1833 года Алексей Лопухин увлекся известной «кокеткой» Екатериной Сушковой, искавшей богатого жениха. Дело шло к помолвке, которую не хотели родственники и знакомые Алексея Александровича. Одна из его кузин – Александра Верещагина, попросила Лермонтова попытаться расстроить помолвку. Будучи знаком с Сушковой и зная ее характер, Михаил Юрьевич решился «помочь» другу. Бывая вместе с ним и Сушковой на балах, он смог отвлечь внимание светской кокетки от Лопухина и привлечь его к себе. Екатерина Сушкова, влюбившись в Лермонтова, перестала обращать внимание на предполагаемого жениха. Алексей Александрович, ни в чем, не упрекнув друга, хотя в душе и питая к нему ревность, отступился от мысли жениться на Сушковой. Расстроив, таким образом, помолвку приятеля, Михаил Юрьевич, сам прекратил встречи с Сушковой.

Вот таким образом, великий русский поэт Михаил Юрьевич Лермонтов, ничего не зная о сельце Меньшово, косвенным образом повлиял на его историю. Ведь если бы Алексей Лопухин женился на Екатерине Сушковой, то владельцем Меньшово стал бы представитель другой дворянской фамилии. А так, через пять лет после несостоявшейся свадьбы с Сушковой, Алексей Лопухин женился на княжне Варваре Оболенской.

В 1838 году состоялся обряд венчания Алексея Александровича и Варвары Александровны. А 13 февраля следующего года, у молодой четы Лопухиных родился первенец Александр. В письме с Кавказа Михаил Юрьевич поздравлял своего друга юности и посылал стихотворное послание, посвященное новорожденному:

Ребенка милого рожденье
Приветствует мой запоздалый стих.
Да будет с ним благословенье
Всех ангелов небесных и земных!
Да будет он отца достоин;
Как мать его, прекрасен и любим;
Да будет дух его спокоен,
И в правде тверд, как божий херувим.
Пускай не знает он до срока
Ни мук любви, ни славы жадных дум;
Пускай глядит он без упрека
На ложный блеск и ложный мира шум;
Пускай не ищет он причины
Чужим страстям и радостям своим,
И выйдет он из светской тины
Душою бел и сердцем невредим!

После окончания университета, Алексей Александрович, будучи в придворном чине камер-юнкера, служил по гражданскому ведомству. Одним из мест его службы была Московская синодальная контора. С конца 1850 годов он и его семья стали постоянно приезжать на летнее время в усадьбу Меньшово. В отставку Алексей Лопухин вышел с чином действительного статского советника. Большую часть жизни, прожив в Москве, в собственном доме на Молчановке, Алексей Александрович Лопухин умер в 1872 году и был похоронен в Донском монастыре.

В Российском государственном архиве литературы и искусства (РГАЛИ), в фонде князя Николая Петровича Трубецкого хранится переписка его жены Софьи Алексеевны, дочери Алексея Лопухина. Из этих бумаг следует, что уже в 1857 году, дети Алексея Александровича и Варвары Александровны Лопухиных, летний сезон, под присмотром матери, учителей, гувернеров и прислуги, проводили в усадьбе Меньшово. Сам же Алексей Александрович, находясь на службе, мог приезжать туда только в свои выходные дни.

Также в этом фонде находятся воспоминания внука Алексея и Варвары Лопухиных – Евгения Николаевича Трубецкого. Приведенный ниже отрывок его матери Софьи Алексеевны. В середине – конце 1850 годов она, вместе со своей семьей, проводила летние месяцы в Меньшово и вот какую память о себе оставила.

«Она росла свободно, весело вместе с другими среди лопухинской вольницы. Один холм в Меньшове до сих пор называется в ее честь «Сониной горой», потому что она там однажды, девочкой, ускользнув от надзора старших, вскочила верхом на неоседланную крестьянскую лошадь и на ней носилась по горе». Местные жители до сих называют гору, расположенную с правой стороны дороги от моста через Рожаю к деревне Меньшово «Сониной горой». Благодаря воспоминаниям князя Евгения Трубецкого, теперь становится ясно, в честь какой Сони и по какому поводу, эта гора получила свое название.

Всего же семье Лопухиных было восемь детей: Александр (1839-1895), Мария (1840-1886), София (1841-1901), Лидия (1842-1895), Борис (1844-1897), Ольга (1845-1883), Эмилия (1848-1904) и Сергей (1853-1911). К 1861 году лишь только дочь София вылетела из родительского гнезда, выйдя в этом году замуж за князя Николая Петровича Трубецкого. После свадьбы молодые поехали в путешествие по южным имениям князя Трубецкого, и вся родня молодой жены, скучая и беспокоясь о ней, засыпали ее письмами. Из этих писем стали известны некоторые подробности из жизни усадьбы Меньшово.

31 мая 1861 года, из московского дома, в двух каретах и тарантасе, в свою подмосковную усадьбу Меньшово, выехало семейство Лопухиных. Обоз с различными припасами выехал еще раньше. На жительство в деревню мать Варвара Александровна повезла своих детей, дочерей: Марию, Лидию, Ольгу и Эмилию, младших сыновей: Сергея и Владимира. (Последний ребенок – Владимир умер в молодые годы). Их сопровождали гувернантки и няни: Софья Ивановна, Клара Ивановна и англичанка мисс Бони. Чуть позднее, в «деревню» приехали старшие сыновья Александр и Борис, последний учился в гимназии и в начале лета сдавал экзамены. Александр, дважды посетив Меньшово и пробыв в нем двое с половиной суток, уехал на все лето погостить к сестре Соне Трубецкой. Побыв с сестрой, к концу лета, он опять вернулся в Меньшово.

Обычно вечером в пятницу, на выходные, в усадьбу приезжал глава семейства - Алексей Александрович. Вместе с ним иногда приезжали и гости. Почти постоянно по выходным дням, бывал друг семьи и, скорее всего подчиненный Лопухина, некто Новиков. Из других имен бывавших в этот год в Меньшово, в письмах упоминаются двоюродные и троюродные дяди и тети, братья и сестры. Среди них: Софья Юрьевна Самарина, Дмитрий Павлович Евреинов, графиня Мария Федоровна Соллогуб, с сыном Федей и его воспитателем Николаем Ивановичем Орфеевым, Владимир Петрович Бегичев, с дочерью Машей, поклонники Лиды Лопухиной - Володя Давыдов и Валуев, бывший воздыхатель Софьи – князь Шаховской и другие лица, названные только по именам. Компанию взрослым составляли также: жившая в своей усадьбе в селе Акулинино княжна Аграфена Александровна Оболенская («тетя Груша»), приезжавшие к ней родственницы: Лина, Лика и Катя Самарины, а также приехавшая в Меньшово с Лопухиными тетя Маша. Может быть, эта была та самая Мария Лопухина, с которой Михаил Юрьевич Лермонтов был в дружеской переписке. Также, в гости в Меньшово и Акулинино заезжали соседи, в том числе жившие в своем имении Воробьево помещики Ершовы: Варвара Сергеевна, ее сын Иван Иванович с внучкой Машей.

В фондах РГАЛИ также находятся письма, описывающие жизнь княгини Софьи Трубецкой.

«Папа» - так называли в письмах Алексея Александровича Лопухина, чаще всего сообщал в своих письмах семейные подробности. Одна из них касалась «тети Груши» (Аграфены Оболенской). Не имея своего дома в Москве, она жила на съемной квартире. На следующую зиму хозяева дома отказали ей в квартире, и она собиралась жить до следующего лета в Акулинино. Дом, оставшийся в этой подмосковной усадьбе от князя Ивана Оболенского, был еще крепок, а «тетя Груша» испытывала недостаток в деньгах. Лопухины неоднократно приезжали и даже приходили пешком в гости к Аграфене Александровне на ее усадьбу. Она же в Меньшове бывала не так уж и часто.

В один из таких визитов в Акулинино, Алексей Лопухин попал в неожиданную ситуацию. В письме от 26 июня он сообщал: «…В пятницу я должен был в 8 часов (вечера) приехать в Акулинино, но подъехал к милому Рожаю и в первый раз он меня не пропустил; такой сильный дождь был в окрестностях Меньшова, даже в Воробьево по словам местных, на ровном месте по колено вода была, что я наконец увидел как рожает Рожай и доехавши до Воробьевской мельницы, перешел плотину и там выпросил лошадей, но кучер непременно хотел везти меня в тарантасе, отчего долго снаряжался в путь. В 10 часов я приехал в Акулинино …». В Акулинино уже были гости, приехавшие заранее члены его семьи и близкие родственники: Леля с мужем и Лина Самарины. Отметив рождение тети Груши, семья Лопухиных отправилась в Меньшово. «… Из Акулинино мы отправились следующим порядком: в карету села Мама, тетя Маша, Клара Ивановна и Эмилия, в тарантас: Ольга, Митя Евреинов, Новиков, Гардер и я … Маша и Лида остались ночевать в Акулинино для Лины, которая на другой день с тетей Грушей и сестрами приехала в Меньшово.… Рожай на другой день опять был без воды, потому что в Тургеневе плотину прорвало и вода ушла».

В письме от 4 июля «Папа» сообщал дочери Соне деревенские новости: «…Вообще в Меньшове и Акулинине все заняты внешней политикой, и тетя Груша с Катей учатся по-немецки и по-английски.… Без меня было происшествие в Меньшове. Одна женщина наняла крестьянина в работники, а он, выпивши, не хотел трудиться и ей нагрубил, за что она его побранила, а он ее оттаскал, так, что не одни руки были в действии, но и ноги. В прошлое воскресение их судили и молодца выпороли лихо, чего Меньшовские крестьяне еще не знали и не пробовали…».

В тот год все помещики были в тревожном ожидании, как поведут себя их бывшие крестьяне после отмены крепостного права. Писал об этом и Алексей Александрович. В письме от 13 июля он сообщал: «…В воскресенье видел Ершова (Ивана Ивановича - М.Н.) и Машу (его дочь - М.Н.). Первый возвратился из своего путешествия, был в Туле, Рязани и Пензе, то есть в этих губерниях, и странно слышать его рассказы. Он, который проповедовал, что крестьяне не будут работать, говорит, что они втрое против прежнего делают и так смирны и спокойны, что как агнцы». В этом же письме «Папа» сообщил, что из-за жары, покос плох, да и хлеб будет не очень хорош.

В одном из своих последних писем из Меньшово он описал празднование именин Маши Ершовой, в усадьбе Воробьево. «…На другой день тетя Маша ходила в Воробьево к обедне и получила приглашение на всех. Вечером, всей семьей, кроме Новикова и Алеши Трубецкого, мы отправились в Воробьево, где нашли Василия Андреевича Оболенского, Демидова, городничего с сыном, доктора и Огарева. Василий Андреевич просто приударил за Машей и Лидинькой, которые его поразили своими лентами, точно цвет их хорош и Маша была очень авантажна. Стол был приготовлен между домом и церковью, на большой дороге, шоколадный пирог, творог, варенец, персики, вишни, малина и дыня, которая в честь меня была изгнана и подавалась после. Маша Ершова резала пирог и угощала, но на этот раз не в голубом платье, а в кисейном с отделкой из лент сольферино». Вернувшись вечером домой, Лопухины и их гости увидели большой пожар, происходивший в Ильинском. Пламя было так велико, что его было видно и в Меньшово.

В самом начале августа Алексей Александрович заболел и больше этим летом в Меньшово не приезжал. Как оказалось, он заразился опасной болезнью – оспой. Его жена Варвара Александровна, в середине августа, приехала из деревни ухаживать за ним и тоже заразилась. В письме от 6 июля, Варвара Лопухина представила распорядок дня всех членов семьи. «…Опишу тебе наш день: Встаем мы все в разные часы, я натурально позднее других, но гораздо ранее впрочем, прежнего. В 12 часу я всегда уже готова, а иногда и в 11 прихожу уже в гостиную. Итак, до 11 часов Софья Ивановна гуляет с мальчиками  в саду, а в 11 они приходят со мной здороваться, приносят или грибы или ягоды, которые набрали. Потом они идут купаться, а я или счетами занимаюсь или читаю. В 1 часу завтракают, а я пью ржаной кофей. Потом вышиваю в пяльцах подушку Папа. В 2 часа мы с Софьей Ивановной учим детей до 4 часов, а в 4 они опять идут купаться, а я сажусь за пяльцы, и Боря мне делает чтение. В 5 часов обедаем, после, иногда партии две, три в бильярд сыграю, без энергии, потому – что окружена плохими игроками, у которых без труда всегда выигрываю, потом все вместе сидим, болтаем до 8 часов. В 8 часов всегда отправляемся гулять, после чего пьем чай и никогда позднее 11 часов ложимся спать. Маша то читает, то вышивает, Лидя читает, вышивает, и играет на фортепиано, Ольга с Эмилией учатся все утро и также музыкой занимаются. Тетя Маша, то с Машей, то с Борей почитывает, и более чем когда-нибудь, кажется, скучает, бедняжка.

Вот такой наш день в будни. Когда же Папа с Новиковым явятся, ну тогда большое шатание, как и всегда это было при них, и ложимся гораздо позднее, и чаевничаешь долго после обеда, и прогулки вечерние длинные, и потом день необходимо покончить мельниками, цель которых оставить непременно мельником Новикова, чтобы потом спросить его, а много ли убытку понес он, когда прорвало мельницу в Тургенево».

Несмотря на то, что в дворянской среде, летний отдых в деревне считался наилучшим препровождением времени в году, а подышать свежим, чистым воздухом на природе стремилось все городское население, среди семьи Лопухиных оказалась особа, не очень радующаяся поездке в подмосковную усадьбу. Этой особой была старшая дочь Мария. Дело в том, что она была больна, с трудом передвигалась. Она понимала, что личная жизнь у нее вряд ли сложится, и к физическим страданиям добавлялись и душевные. К тому же она признавалась в письме к сестре Соне, что любит Новикова, но вряд ли надеялась на взаимное чувство, хотя он и оказывал ей внимания больше чем другим сестрам. Вероятно, болезнь в более раннем возрасте не так сказывалась на физическом состоянии и психике Маши, и она с удовольствием вспоминала прошлые годы проведенные в деревне. «Толи оно бывало (Меньшовское общество- М.Н.) во время, например стихотворства и нашего пешего путешествия из Меньшово. Как тогда наше общество было многолюдно, весело и приятно».

Тем не менее, свежий воздух, приятная погода, облегчение от болезни и хорошая компания сделали свое дело, и к середине лета Мария повеселела. В письме от 15 июля, она с юмором описала историю, произошедшую во время празднования дня рождения приехавшего в гости Бегичева и младшего брата Володи. «…Все, в том числе тетя Груша с Катей пошли с песнями гулять при чудном лунном свете и при прекрасной погоде. … С прогулки вернулись почти в час; они доходили до Воробьева, где произвели страшную тревогу. Часть Ершовского дома уже спала, а другая ждала отъезда исправника и Демидова (мирового посредника- М.Н.), которым были уже поданы лошади, чтобы также лечь; как вдруг они услышали страшные пения и крики у церкви и увидели толпу народа. Встревоженные днем рассказами Вердеревского (владельца усадьбы Скобеево - М.Н.) так же посредника об одном возмущении, Ершовы вообразили себе, что это пришли к ним возмутившиеся крестьяне, и побоялись выйти. Но исправник и Демидов, как власти пришли на них посмотреть, послав предварительно за казаком. Когда же увидели, что это были наши, то вышли и Ершовы, и Иван Иванович с испуга повел их с факелами в грунтовый сарай, где их угощал вишнями и персиками. Вот что значит страх; Ершов редко и не многолюдное общество водит днем в грунтовый сарай, а тут повел целую толпу, состоящую из 12 человек, да еще ночью. Наевшись до отвалу вишней, наши вернулись домой с песнями и Папа, Мама и я вышли к ним на встречу. Пришед домой, мы сели ужинать и во все время страшно хохотали при рассказе Бегичева об их похождении».

Еще до известия о серьезности болезни «Папа», у меньшовских дачников появилась новая потеха. 4 августа Мария писала: «Вся наша компания занята очень исканием белых грибов, которых теперь очень много и Сережа тебе велел сказать, что сегодня поутру они нашли 45 белых грибов, что очень весело». Состояние Маши улучшилось настолько, что она ходила в лес и тоже нашла несколько грибов. После отъезда «Мама» в Москву, как самая старшая в семье, Мария стала хозяйкой в усадьбе. Она приглядывала за младшими братьями и сестрами, давала указания прислуге по хозяйству. В середине сентября, немного оправившийся от болезни «Папа» письменно давал ей указания по ремонту сарая в усадьбе и по отправке вещей привезенных из Москвы, назад. После выздоровления «Папа» и «Мама» «тетя Груша» посчитала, что в благодарность за Божью милость «Папа» должен платить «ругу» (плату деньгами и запасами) Акулининскому священнику. В письме дочери Марии, «Мама» передает его ответ: «…Папа благодарит тетю Грушу за то, что она решила, что он должен давать ругу священнику Акулининскому. Он впрочем, не признает обязанность ему ее давать. В Успенском (храм на Корытенском погосте – М.Н.) ни один из прихожан не платит и не дает ничего священнику и всему причету, а за все отвечает один Папа, то почему же он, в самом деле, должен давать на содержание Акулинскому священнику».

Из-за болезни родителей, дети Лопухины вернулись в Московский дом только в конце сентября, и последних полтора месяца Марии было не до отдыха. К тому же Новиков тоже заболел оспой, и к переживаниям за здоровье родителей прибавился и страх за жизнь любимого человека.

Письма третьей сестры – 18-летней Лиды, девушки на выданье, полны восторгами и умилением деревенской жизнью. Судя по письмам, она было веселой и симпатичной девушкой, вокруг которой постоянно вилось множество молодых кавалеров. Сестра Софья настоятельно советовала ей влюбиться в кого-нибудь из них, но Лидя – так называли ее домашние, лишь беззаботно отмахивалась от сестриных слов, отодвигая вступление в брак на будущее. И в ее письмах упоминаются интересные подробности из жизни дворянской семьи в деревне.

23 июня в Акулинино отмечался семейный праздник. Хозяйку усадьбы княжну Аграфену Александровну Оболенскую поздравляли с днем рождения. От семейства Лопухиных в Акулинино приехали Варвара Александровна и ее дочери Маша и Лидя. По старой традиции, хозяйку пришли поздравлять ее бывшие крепостные крестьяне. После поздравлений, тетя Груша поила их вином. Курганские мужики и бабы водили хороводы, плясами под звуки гармошки. Как всегда не обошлось без пьяных и почтенную компанию: «очень забавил один мужик, который был сильно пьян и потому врал ужасные пустяки».

Как и «Мама», Лидия описала в письме распорядок своего дня. «Я встаю в 9-10 часов, после чаю до завтрака, то есть до 12 часов читаю с мисс Бони историю Макалея, потом завтрак. До 3 часов играю на фортепиано, разбираю сонаты Оболенского (которые я думаю никогда ему не отдам) и разные пьесы в твое воспоминание, потом мы идем купаться, а после обеда до чаю гуляем, потом бывают мельники или просто разговор». Частенько в вечерние часы, Меньшовская компания отъезжала в гости в Акулинино. «Вчера мы все были вечером у тети Груши, и она приготовила чай со всевозможными ягодами у себя в парке, вечер был восхитительный, и мы очень приятно провели время».

Брат Борис, в отличие от сестер, не баловал сестру письмами. Возможно, причиной тому было его влюбленное состояние. 16-летний гимназист, как часто бывало в дворянских семьях, увлекся молодой гувернанткой своих младших братьев Софьей Ивановной. Состояние юноши заметили, но значения этому не придали. На несколько дней к Борису приезжал его приятель по гимназии Гардер. Судя по тому, что кроме краткого упоминания в письме о его присутствии больше ничего не сообщалось, внимание к себе он не привлек.

В письмах сестры Ольги мало сведений о жизни семьи в деревне. Младшая сестра писала больше о себе. Купанье в речке Рожае, сбор земляники и грибов, игра с Лидой в четыре руки на фортепиано, вот такими были ее главные развлечения. Родители стали приучать девушку к хозяйству и поручили ей заниматься скотным двором. Конечно, она не доила коров и не чистила навоз. А вот принимать от  работниц молоко и творог, закупать яйца и другие припасы входило в ее обязанности Ольга с жаром принялась за дело, вот только данные тетей Грушей коровы, на выпасе постоянно сбегали в привычное им Акулинино, и их приходилось постоянно возвращать в Меньшово.

Младшая сестра Эмилия, по примеру взрослых также описала свои ежедневные занятия в деревне. « Мы проводим время почти точно также, как прошлый год: встаем в половине шестого, в семь идем купаться, от восьми до девяти Ольга играет на фортепиано, в девять часов чай, после чая я играю, потом у нас уроки до завтрака, от завтрака до четырех часов опять уроки, в четыре мы опять купаемся, а после обеда, мы или гуляем, или опять купаемся. По понедельникам мы ездим в Акулинино брать урок музыки, а по четвергам, Катя приезжает к нам». Из других развлечений, в которых принимала участия и Эмилия, была ловля рыбы в реке Рожайке. Мы нынче удили рыбу и поймали только четыре карася, которые пошли Папа на уху».

Даже маленькие братья Сережа и Володя и те писали письма сестре Соне. Крупными буквами, сначала написанными карандашом, а потом обведенными чернилами, скорее всего с помощью воспитательницы Софьи Ивановны, Сережа писал сестре: «Рыбная ловля и бильярд очень занимают меня и я рад бы целый день с Новиковым удить рыбу, потому что мы оба пристрастились и входим в азарт. Сергей нам сделал огород, и мы солим свои огурцы и едим горох, бобы и другие овощи». Другим развлечением мальчиков было купание в реке Рожае, Сережа в это лето научился плавать.

Из-за болезни родителей, конец летнего сезона 1861 года получился скомканным. Уже начались первые осенние заморозки, а дети все продолжали находиться в деревне. Родители не хотели подвергать их риску заразиться оспой и вернули их в Москву только 27 сентября, когда опасность миновала.

В том же 1861 году, после отмены крепостного права, часть помещичьих земель была передана освобожденным от крепостной зависимости крестьянам. В последующие годы помещики должны были получить за нее выкуп от крестьянского сельского общества. Однако процесс выкупа земли растянулся на долгие годы, и крестьяне, до момента покупки земли, считались «временнообязанными» перед своими бывшими помещиками. Они продолжали отрабатывать барщину и платить оброк.

В 1865 году земли села Акулинино принадлежали княжне Оболенской и Акулининскому сельскому обществу, в которое входило 85 временнообязанных крестьян. Земля была поделена следующим образом: крестьянский надел составлял 270 десятин 2085 сажень, помещичий участок – 571десятина 273 сажени. Земли сельца Меньшово были записаны за Лопухиной и Меньшовским сельским обществом. В состав этих земель входила и пустошь Банкова. В обществе крестьян сельца Меньшово числилось 48 временнообязанных крестьян, выделенный надел которых составлял 156 десятин, помещице же принадлежало 102 десятины, 1200 сажень. Столбищевскому сельскому обществу, в которое входило 37 временнообязанных крестьян, было выделено 159 десятин 848 сажень земли. За Пензенской - Киселевской богадельней земли записано не было.

С середины 1860 годов, село Акулинино, сельцо Меньшово и деревня Столбищево входили в состав Растуновской волости Подольского уезда. К середине 1870 годов границы волостей Подольского уезда были перекроены. На юго-востоке уезда была образована Шебанцевская волость, в чьи границы вошли и поселения: Акулинино, Меньшово и Столбищево.

А жизнь в подмосковной усадьбе Лопухиных Меньшово продолжала оживляться только в летние месяцы. Дети Алексея Александровича и Варвары Александровны подрастали, сыновья, закончив разные учебные заведения, поступали на службу, и уже в редкие дни их можно было увидеть в столь любимом месте их летнего отдыха. Каждый из них достиг высокого положения.

Все сыновья Алексея Лопухина выбрали для себя юридическую карьеру. Их племянник Евгений Трубецкой, так вспоминал о них. «Нигилистов и вольнодумцев между моими дядями Лопухиными не было; но характерно, что в отличие от дядей Трубецких, которые все начинали свою службу в гвардии, мои дяди Лопухины все были судебными деятелями, при том либе¬ральными: мягкая душа и гибкий ум Лопухиных сразу восприняли облик «эпохи великих реформ.» Благодаря этому вся атмосфера, в которой мы выросли, была пропитана тогдашним либерализмом особого, судебного типа».

Старший сын - Александр, в честь рождения которого Михаил Лермонтов написал стихотворение, после учебы в Пажеском Его Величества корпусе, выбрал статскую службу, и уже в 1866 году служил мировым судьей в Москве, а в 1867 году товарищем (заместителем) прокурора при Московском окружном суде. В 1870-х годах, он уже был прокурором Санкт-Петербургской судебной палаты. Именно он в 1878 году, участвовал в качестве прокурора в знаменитом открытом судебном процессе по делу террористки Веры Засулич, стрелявшей в Петербургского градоначальника Ф.Ф. Трепова. Председательствовал на процессе известный юрист А.Ф.Кони. Опытные специалисты так провели слушания по громкому судебному делу, что В. Засулич была оправдана судом присяжных. За «неудачное» ведение этого дела, и Кони и Лопухин были сняты со своих постов. В 1879 году Александр Лопухин был послан в Турцию, где занимал должность председателя особой комиссии при императорском посольстве в Константинополе. В 1882 году Александр Алексеевич служил председателем Варшавского окружного суда. Дослужился он до чина действительного статского советника и удостоился придворного звания камергера. Он был женат на Елизавете Дмитриевне Голохвастовой (1841-1909) и имел сыновей Алексея (1864-1928), Дмитрия (1865-1914), Бориса, Юрия и Виктора (1868-1933).

Средний сын Алексея Александровича – Борис, также выбрал профессию юриста. Выпускник юридического факультета Московского университета, он дослужился до должности прокурора Варшавского окружного суда, а затем председателя Ярославского окружного суда. Борис Алексеевич также как и старший брат имел чин действительного статского советника. От брака с Верой Ивановной Протасовой он имел сыновей Владимира (1871-после 1940), Евгения (1878-после 1940) и дочь Веру.

Выше всех по карьерной лестнице поднялся младший – Сергей. Участвуя добровольцем в русско-турецкой войне 1877-1878 годов, Сергей Алексеевич, за личный героизм был награжден орденом Святого Георгия 4 степени и Румынским железным крестом. Находясь в должности товарища Тульского прокурора, Сергей Лопухин был назначен сенатором уголовно-кассационного департамента. В 1902 году он уже прокурор Киевской судебной палаты. В 1906 году его ждало очередное повышение. Сергей Алексеевич был приглашен в Российскую столицу, на должность обер-прокурора Сената. В конце своей карьеры Сергей Лопухин имел чин тайного советника и сенатора. Он был в дружеских отношениях с великим писателем Львом Николаевичем Толстым, навещал его в имении «Ясная поляна», где играл в любительских спектаклях. В браке с графиней Александрой Павловной Барановой (1854-1934), он имел детей: Николая (1879-1952), Анну (1880-1972), Алексея (1882-1966), Рафаила (1883-1915), Петра (1885-1962), Марию (1886-1976), Екатерину (1888-1965), Михаила (1889-1919), Татьяну (1891-1960), Евгению (1893-1967).

Из пятерых дочерей супругов Лопухиных, двое: Мария и Лидия замуж так и не вышли, и доживали свой век старыми девами. Ольга вышла замуж за А.С. Озерова, а Эмилия за графа Павла Алексеевича Капниста. Софья Алексеевна в 1861 году была обвенчана с князем Николаем Петровичем Трубецким. Некоторые черты материнского характера упомянул в своих воспоминаниях сын Софьи Евгений Трубецкой. «…Общая веселость и жизнерадостность лопухинского облика в ее душе совмещалась с тем горением духовным, которое у ее братьев и сестер давало только искры, а у нее разгорелось в пламя.

Тот первый случай, когда она узнала, что дворового повели сечь, был для нее днем глубокого душевного потрясения. Это была целая буря негодования, бунт против отца, сопровождавшийся бессонными ночами, проведенными в рыданиях. Надолго она почувствовала от него отчуждение; в лопухинской семье это был, сколько я знаю, единственный случай отчуждения, столь глубокого.

Чтобы преодолеть это отчуждение, понадобилось то высшее духовное развитие и та душевная широта, которая дала впоследствии ей возможность понять, что это сечение было не столько личною виною дедушки, сколько общей виною его среды и притом виною унаследованною.

Это не был мозговой, холодный «либерализм», потому что мозговой рассудочности и холода в Мама вовсе и не ночевало. Это была душа — та самая душа, которая потом одухотворила и Ахтырку, наполнила неведомой раньше благодатью красивые архитектурные формы ее усадьбы и мест¬ности, сотворенной другой любящею материнскою рукою. Через нее совершилось то вторжение Мень¬шова в Ахтырку, которым была создана вся ду¬ховная атмосфера нашего детства и отрочества. Но в то же время это было и преображение самого Меньшова, потому что Мама была куда серьезнее, сильнее и глубже среднего меньшовского уровня».

Семья Николая Петровича Трубецкого проводила большинство летних месяцев в родовой усадьбе отца «Ахтырке», расположенной недалеко от современного подмосковного города Сергиева Посада. Но иногда детей Трубецких отвозили и к их бабушки по материнской линии в Меньшово. Рассказывая в воспоминаниях о своем детстве, Евгений Трубецкой постоянно сравнивал порядки, существовавшие в двух подмосковных усадьбах. Позднее судьба надолго свяжет семейство Николая Петровича и Софьи Алексеевны с усадьбой Меньшово. А пока продолжим рассказ о семье Лопухиных.

Со временем, дети Лопухиных покинули родной дом и вместе с родителями остались жить только не вышедшие замуж дочери Мария и Лидия. Отец, мать и дочери и составляли постоянную основу того общества, которое продолжало приезжать на лето в Меньшово. Остальные их дети, уже со своими детьми, стали приезжать в подмосковную усадьбу родителей только в гости, на несколько дней или недель. Здесь их всегда ждал радушный прием. Евгений Трубецкой с удовольствием вспоминал: «Тут дедушка и бабушка были совсем другие. «Дистанции» между нами и ими не было никакой. Они в своих внучатах души не чаяли и баловали, как могли. Дедушке Трубецкому мы говорили «вы», а с дедушкой и бабушкой Лопухиными были на «ты». И никаких «форм» в наших к ним отношениях не полагалось. Мы также обожали «дедушку и бабушку Лопухиных», но не допускали с их стороны отказа ни в чем. Когда од¬нажды я до того расшалился, что и дедушка вынужден был вступиться за дисциплину, я назвал его дураком, за что тут же был отшлепан. Это было одним из моих первых больших разочарований в жизни. Как, этот дедушка, который с такой любовью глядит мне в глаза, тыкает мне пальцем в живот и говорит мне так ласково — «пузик милый» — этот самый дедушка вдруг дерется! И я заплакал — не от боли, конечно, потому что шлепка была «отеческая», а от оскорбления. А дедушка меня расцеловал и утешил зажигательным стеклом, которым он тут же к великой моей радости прожег бумагу.

    Ярким был в своем роде типом и этот дедушка Алексей Александрович. Помнится, мы, дети почти всегда заставали его лежащим в постели. Целыми неделями он не вставал, и мы считали его больным. Но, ничуть не бывало, дедушка был совершенно здоров. Вдруг, безо всякого повода, он на несколько недель вставал, а потом опять ложился. Впоследствии, я узнал, что это периодическое лежание вызывалось глубокой и непонятной нам детям трагедией. «Болезнь», периодически заста¬влявшая дедушку ложиться, была чем-то вроде паралича воли, и была она вызвана, как это ни странно, — актом 19-го февраля. До этого времени дела его шли недурно; судя по рассказам моих тетей — его дочерей, смутно понимавших деловую сторону жизни, при крепостном праве «все делалось само собою, сами собою по¬лучались и доходы», а после этого дедушке выпала задача — самому приняться за устрой¬ство своего хозяйства. Он пришел в полную прострацию и, подавленный сознанием своей беспомощности, «превратился в какого-то Обломова». Управляющие воровали, доходы не получались, дела «сами собою приходили в расстройство», а дедушка уединялся с тяжелыми думами в своей кровати. В таком душевном состоянии, мы, дети, были для него спасением. И в особой к нам нежности, кроме его любящего сердца, сказывалась и вся боль исстрадавшейся души.

    Впрочем с такою же любовью относились к нам и все в доме Лопухиных — и бабушка, и тети, и старушка — няня моей матери — Секлетея Ва¬сильевна из бывших дворовых — представитель¬ница исчезнувшего теперь типа «пушкинской няни». Для моих незамужних тетей их племянники и племянницы были едва ли не единственным интересом в их жизни, что и не удивительно, так как только в нас они могли найти удовлетворение присущему всякой женщине материнскому чувству».

   Князь Евгений Трубецкой родился в 1863 году и его воспоминания о бабушке и дедушке Лопухиных связаны с концом 1860 – началом 1870 годов. Особенно многолюдное общество собралось в Меньшово в 1869 году. Кроме родителей Лопухиных, и их неженатых и незамужних детей, тут отдыхали от нескольких месяцев до нескольких дней: семья старшего сына Александра – жена Лиза и дети: Алеша, Митя и Боря; семья дочери –княгини Софьи Трубецкой, муж и дети; дочери - графини Эмилии Капнист, семьи Лины и Лели Самариных, княжна Аграфена Александровна Оболенская, Евреиновы, Львов и Смирнов, дядя Юша (родственник). Для старших Лопухиных это было чудесное время. Вся семья и близкие к ней люди были вместе и наслаждались красивой природой Подмосковья и хорошей погодой. Но к сожалению для них, это было одно из последних счастливых лет в их жизни.

   Алексей Александрович Лопухин умер в 1872 году, а на следующий год скончалась его жена Варвара Александровна. Летние месяцы 1872-1873 годов семьей Лопухиных были проведены на снятой даче в пригороде Москвы – Бутырках. Скорее всего, это было связано с тем, что в предыдущем году из-за сильного ветра была повреждена крыша Меньшовского дома. К тому же серьезно заболела Варвара Александровна, и ей было необходимо постоянное врачебное наблюдение. Снять дачу оказалось дешевле, чем ремонтировать старый дом. Лопухины поступали так и раньше. Возможно, что в середине 1860 годов, год или несколько лет, усадьба в Меньшово пустовала. Это можно предположить из письма княгини Софьи Трубецкой мужу от 22 мая 1867 года: «Мама ездила в Мещерское, которое оказалось никуда не годным, и поэтому они наняли плотников поправить Меньшовский дом и наверное туда переедут, с них взяли 300 рублей чтобы сделать кухню и все необходимые поправки».  

   После смерти родителей Лопухиных, усадьба в Меньшове не использовалась несколько лет. Лишь весной 1879 года, под наблюдением мужа Эмилии – графа Павла Алексеевича Капниста, постройки Меньшовской усадьбы были отремонтированы. С этого года семьи Лопухиных, Трубецких, Капнистов и их родственников и друзей, проводили часть лета в Меньшове. У Капниста и Трубецкого были и свои имения, поэтому представители их семей бывали здесь нечасто и недолго. А вот сестры Лопухины Мария и Лидия, стали хозяйками в родительском имении.  

   Евгений Трубецкой в своих воспоминаниях дал замечательное описание Меньшова того времени. «В подмосковной Лопухиных — Меньшове имелось два светленьких деревянных помещичьих домика с мезонинами на холме над речкой. Контраст с ахтырским домом был, разумеется, полный: тот был великолепен, тогда как эти были миловидны и уютны. Да и местность меньшовская, с маленькой неглубокой речкой, со смеющимися, словно умытыми березовыми лесочками, была в полной гармонии с домом и являла собой яркий контраст с могучими елями и соснами ахтырского парка. Все в домах было просто, и ни о каких «высочайших выходах» в подобной обстановке, разумеется, не могло быть речи. Также и в парке с небольшими живописными овражками, со сколоченными на живую нитку мостиками, не было ни беседок, ни каких бы то ни было затей, но за то все вместе было бесконечно мило, уютно и жизнерадостно тем более, что и строгих ликов предков не висело по стенам. Тут не было ничего, что бы могло воз¬буждать в ребенке хулиганско-анархического чув¬ства протеста.

   И, странное дело, я помню уже четыре поколения в Меньшове; за это время два раза все там перестраивалось, так что из остатков двух домов составился один, менялись и фамилии владельцев, потому что Меньшово переходило по женской линии. И тем не менее — меньшовская традиция и меньшовский уклад жизни — все тот же. Все так же Меньшово полно милой, веселой, жизнерадостной, преимущественно женской моло-дежью. Все та же там атмосфера открытого дома, куда приезжают запросто, без соблюдения строгих и тяжеловесных форм. Все так же все комнаты всегда неизменно полны гостей, переполняющих дом до последних пределов  вместимости. Все так же среди гостей преобладают молодые люди, привлекаемые женской молодежью. Сколько там влюблялись и женились! Говоря словами одной умершей московской старушки, бог Amor гостил там часто, если не непрерывно. Нужно ли говорить, что в Меньшове, среди невообразимого гама и все¬гдашней суматохи непрерывных приездов и отъездов, было трудно чем-либо серьезно заниматься. Там преобладала атмосфера какого-то непрерывного весеннего праздника цветения молодости; поколение очаровательных детей, которые затем вырастали, чтобы снова возобновлять все ту же традицию весело влюбленного шума. Я был в Меньшове в первый раз пяти лет от роду и сохранил на всю жизнь впечатление весенней грезы, которая потом возоб¬новилась, когда я приехал туда юношей, возобно¬вляется и теперь, когда я там бываю. А мне уже давно пошел шестой десяток.

   Когда я познакомился с Меньшовым, цветение моих тетей Лопухиных уже приходило к концу. Это было уже во второй половине шестидесятых годов. Тогда, как и в последующих поколениях, это цветение не было пустоцветом. Сопоставляя меньшовскую вольницу с ахтырским стилем дедушки Петра Ивановича, я не могу не видеть, что именно эта меньшовская вольница и веселость, вторгшаяся потом и в Ахтырку, подготовила чрез¬вычайно важный перелом в жизнепонимании. Свободное отношение отцов и детей, внуков и дедов облегчало переход от старой России к новой. Семья Лопухиных в шестидесятых годах была куда современнее, чем семья Трубецких. Благодаря этому и спор отцов и детей здесь проявился в других формах, несравненно более мягких: несмотря на этот спор, расстояние между поколениями все-таки не превращалось в пропасть».

   Семейство Лопухиных и их родственников проводило в Меньшово летние месяцы вплоть до 1884 года. А в следующем 1885 году эта усадьба была сдана под дачу и не кому нибудь, а уже знаменитому в ту пору художнику Василию Дмитриевичу Поленову. Были ли знакомы ранее Лопухины с Поленовым неизвестно, но как бы то ни было, два года -1885 и 1886, усадьбой в Меньшово в летнее время пользовались члены семьи Поленова и его друзей. Об этом периоде из истории Меньшова будет рассказано в отдельной статье.

   Завершая рассказ о живших в 1850 – 1880 года в имении Меньшово членах семьи Лопухиных, напоследок упомянем и об их родственников и знакомых, побывавших у них в гостях, и оставивших о себе память в Российской истории. Муж Эмилии Николаевны Лопухиной – граф Павел Алексеевич Капнист (1842-1904), тайный советник, в 1880 – 1895 годах был попечителем Московского учебного округа, а с 1895 года – назначен сенатором. Он редко посещал Меньшово, ведь у него самого было богатое имение на Украине – Обуховка.

   Сын Александра Алексеевича Лопухина – Алексей (1864-1928), в детстве навещавший своего деда и бабушку Лопухиных в их подмосковном имении, дослужился до директора департамента полиции Российской империи(1903-1905). Он стал знаменит тем, что после выхода в отставку выдал эсерам агента охранки – Азефа. За разглашение служебной тайны был арестован и осужден: к лишению всех прав состояния и пяти годам каторги, замененной ссылкой в Сибирь. В декабре 1912 года Алексей Александрович Лопухин был помилован и восстановлен в правах.

   Дмитрий Павлович Евреинов (1842-1892) выделился из ряда своих родственников тем, что прослыл у них «нигилистом». И действительно, проведя часть лета в Меньшове и набравшись сил, осенью 1861 года, студент Московского университета Дмитрий Евреинов, участвовал в беспорядках в своем учебном заведении. В мае 1862 года он был арестован по обвинению в «распространении возмутительных воззваний» и до середины августа содержался в Петропавловской крепости. Благодаря заступничеству высокопоставленных родственников Дмитрий Евреинов строго наказан не был, всего лишь выслан в Тулу к сестре, которая взяла его «на поруки». Больше в революционном движении он не участвовал и в 1865 году полицейский надзор с него был снят.   

   Граф Федор Львович Соллогуб (1840-1890) занимался театральной живописью, рисовал эскизы для театральных костюмов, был руководителем обстановочной части на сценах Московских императорских театров. Преподавал в Московских драматических училищах. Во времена Лопухиных Меньшово в летние месяцы посещали и другие близкие им представители Московской дворянской аристократии, в основном женщины и дети.   


Меньшово при князьях Трубецких.  

   В 1886 году умерла Мария Алексеевна Лопухина. Имение Меньшово осталось во владении сестер: Лидии Лопухиной и Софьи Трубецкой. С 1887 года это подмосковная усадьба перешла в распоряжение князя Николая Петровича Трубецкого. Дочь Николая и Софьи Трубецких – княжна Ольга, составлявшая письменную летопись семьи Трубецких, так объяснила это событие. «Тетя Лидя (Лопухина) проводила это лето в Скобеевке (у своей тети Аграфены Александровны Оболенской), потому что в Меньшове перестраивался ее старый домик так, чтобы вместить и всю нашу семью. После долгих и бесплодных поисков имения, которое могло бы удовлетворить требованиям семьи, и вместе с тем не легло бы слишком непосильным бременем на бюджет, Папа и Мама остановились на мысли сделать пристройку к старому Меньшовскому дому и жить там с тетей Лидией, которой слишком грустно было туда возвращаться одной после смерти тети Маши».

   Присматривать за перестройкой дома взялся старый знакомый и добрый сосед по имению Владимир Иванович Ершов. Для перестройки дома был нанят архитектор, личность которого не установлена. Сообразуясь с пожеланиями Николая Петровича: «чтобы зала была так построена, чтобы был простор для установки сцены», он отделил гостиную от залы аркой, «что и оказалось действительно очень удобным для шарад и спектаклей». Единственным недостатком ремонта дома было то, что внутри него, после реконструкции, оказалось много дефектов. По мнению Ольги Трубецкой В.И.Ершов был «так занят своим хозяйством, что навряд ли мог успешно за ней (стройкой) следить, но Владимир Иванович пользовался таким авторитетом хозяина и практичного человека, что никто не думал вникать в детали этой перестройки».

   Жившие в соседней Скобеевке Аграфена Оболенская и Лидия Лопухина не могли спокойно смотреть на ремонт дома. Обе плакали и жалели перестраиваемый старый Меньшовский дом, который был основательно разобран. Без окон, без дверей и кое-где без фундамента, он напоминал им разоренное общипанное гнездо. К тому же стройка велась медленно, но Ершов уверял: «что это бездействие необходимо и умолял не торопить его». Николай Петрович изредка заглядывал на стройку, но постоянно там не жил. Дом в усадьбе Меньшово был полностью отремонтирован к лету 1888 года.   

   Новый неформальный хозяин Меньшово князь Николай Петрович Трубецкой(1828-1900г) оставил значительный след в истории развития музыкальной искусства в России и Москве. Упоминания о его деятельности имеются во всех справочниках и энциклопедиях. Посвятив свою молодость музыке, растратив на организацию различных музыкальных мероприятий большую часть своих личных средств, позднюю половину своей жизни, ему приходилось искать деньги на содержание своей семьи.

   Родившись в знатной и богатой семье генерала, князя Петра Трубецкого, Николай Петрович получил прекрасное образование в Пажеском корпусе. В молодости он воевал, участвовал в Венгерской и Крымской компаниях. Затем перешел в статскую службу. Его страстным увлечением была музыка. Не имея специального музыкального образования, он прекрасно играл на фортепиано, пел и сочинял музыку. На долгий срок Николай Петрович стал председателем Московского отделения русского музыкального общества. Состоя в близкой дружбе с музыкантами братьями Антоном и Николаем Рубинштейнами, князь Николай Трубецкой, совместно с Николаем Рубинштейном,  стал соучредителем Московской консерватории. Благодаря его усилиям, в Москве стали регулярно проводиться симфонические и квартетные концерты, открылась консерватория, в которой получали музыкальное образование одаренные дети.

   Занимаясь общественными делами, князь Николай Трубецкой растратил большую часть принадлежащих ему средств. Пытаясь восполнить потерянное, он решил заняться сельским хозяйством. Николай Петрович приобрел имение на юге Российской империи, и занялся выращиванием и продажей хлеба, а также овцеводством. Несколько лет, в отрыве от семьи, он провел в своем южном имении - Сидор. Однако, начинания его были неудачны, ни он сам, ни нанятые им управляющие, так и не смогли заработать средства на содержание семьи. Находясь на грани разорения, Николай Петрович вступил в службу, и с 1876 по 1885 год занимал должность вице-губернатора Калужской губернии. Но и жалования чиновника большого ранга не всегда хватало на семейные нужды, а взяток он не брал. Родовое имение Ахтырку, а также и Сидор пришлось продать. Выпустив в жизнь старших сыновей, князь Николай Петрович Трубецкой вышел в отставку и в 1887 году переехал с семьей, на жительство в Москву. Начиная с 1888 года, летние месяцы он проводил в семейном окружении, в тихом и спокойном уголке Подмосковья – усадьбе Меньшово.

   А семья у князя, по традиции тех лет, была большой. От двух браков, он имел одиннадцать детей. В первый раз он был женат на умершей в молодости графине Любови Васильевне Орловой-Денисовой. От этого брака он имел трех детей: Петра (1859-1911), Софью( замужем за Владимиром Глебовым) и Марию (за Григорием Ивановичем Кристи). От второго брака с Софьей Алексеевной Лопухиной родились: сыновья Сергей(1862-1905г), Евгений(1863-1920г) и Григорий(1874-1930г), а также дочери: Елизавета (за М.М.Осоргиным), Антонина (за Ф.Д.Самариным), Марина (за князем Николаем Гагариным), Варвара (1870-1933, за Г.Г.Лермонтовым) и Ольга(26.04.1867- 1947г).

   К 1888 году его старшие дети уже жили самостоятельно, имели семьи и своих малолетних детей. Старший сын от первого брака - Петр владел подмосковным имением «Узкое», поэтому в Меньшово он если и бывал, то очень редко, так же как и его родные сестры: Софья и Мария. А вот дети от второго брака Узкому предпочитали Меньшово. Старшие сыновья Сергей и Евгений, после окончания в 1885 году Московского университета, посвятили себя науке. К 1888 году оба жили недалеко от летнего местопребывания своих родителей. Сергей был оставлен на кафедре для подготовки к получению звания профессора и в 1888 году был принят в число приват-доцентов Московского университета. Евгений, пройдя военный сбор и получив офицерское звание, вышел в запас. В 1886 году он стал приват-доцентом Демидовского юридического лицея в Ярославле. В обычные дни он читал лекции один раз в неделю, поэтому на остальные шесть дней он уезжал в Москву. Так что, начиная с 1888 года, все члены семейства Николая Петровича Трубецкого, кто все лето, а кто и несколько дней, проводили в Меньшовской усадьбе.

   Рассказать об этом поможет составленная Ольгой Николаевной Трубецкой «Летопись семьи Трубецких». Итак, 6 июня 1888 года большинство членов семьи Трубецких прибыли в отремонтированный усадебный дом. «Папа переехал раньше других и вместе с Александрой Ивановной и Александром расставлял, как умел, мебель в доме и приготовил все комнаты. Он очень хлопотал и с нетерпением ждал нашего приезда и первого впечатления». А вот первое впечатление у Ольги было неважным. «Дом только что был выкрашен в красный цвет и как это бывает при окраске мумией, цвет был слишком яркий и светлый, и вокруг еще не был посажен хмель, который так скрасил дом в последствии. Балкона у подъезда тоже еще не было и крыльцо было очень неуютное, чтобы не сказать больше. Зато внутри все было так свежо, светло и прибрано, и большая зала так симпатична, что мы скоро примирились с внешним видом дома, который постепенно становился если не красивее, то уютнее. При том окружающая природа сразу пленяла. Папа очень доволен был верхней террасой и терракотовыми вазами, которые он расставил на тумбах балюстрады, цветов в них еще не было, и вид их мало способствовал украшению, но Папа требовал, чтобы ими восхищались».

   Постепенно вся семья Трубецких, за исключением дочери Елизаветы, вышедшей замуж за Михаила Михайловича Осоргина и жившей в Калужском имении Осоргиных – Сергиевское, собрались в Меньшово и его окрестностях. Сергей Николаевич в октябре 1887 года женился на княжне Прасковье Владимировне Оболенской и решил жить своей, пока небольшой семьей, отдельно, но недалеко от всех. Для него был нанят расположенный в нескольких верстах от Меньшова, дом в усадьбе Прохорово. Сестра Ольга сама ездила обустраивать временное, но все таки семейное гнездо молодоженов.     Другим местом, куда все Трубецкие приезжали в это лето, была усадьба Скобеево. Там продолжала проживать в летние месяцы княжна Аграфена Александровна Оболенская – тетя Груша. Проезжая туда и оттуда, им нельзя было миновать усадьбы Воробьево, где их всегда с охотой принимала семья Ершовых, Ольга Трубецкая была очень близка с Верой Ершовой и живущей вместе с ней Марией Хитрово. У тети Груши жила еще одна родственница семьи Трубецких - Соня Евреинова.

   В это лето компанию собравшимся в Меньшове молоденьким девушкам, составили только брат Гриша, приезжавший в гости в Воробьево Бобби (Борис?) Нечаев и Николай Андреевич Кислинский – домашний человек в семье Трубецких. Уже взрослые братья Сергей и Евгений и сестра Ольга больше занимались развлечением для взрослых, хотя и они с удовольствием катались по Рожае на лодке. Сергей постоянно приезжал из Прохорово в Меньшово, где с удовольствием играл с братьями, Кислинским и Ольгой в большой теннис. Евгений просто обожал эту игру и если не сыграл с утра, то ходил сам не свой. Другим его развлечением была охота. Ольга же предпочитала верховую езду (ездила в Мещерское, Тургенево и Одинцово), купанье в реке и чтение. Гулять пешком она не любила, так как с детства была хрома.

   Взрослые же наслаждались чудной природой, свежим воздухом, задушенными разговорами. Время от времени в Меньшово, погостить на несколько дней, приезжали родственники и друзья. Этим летом был дядя Капнист, подруга дочери Варвары - Анна Сытина. Конец летнего сезона Ольга решила отпраздновать домашним спектаклем. «…сейчас Боре (Лопухину) письмо чтобы привозил пьесы, 20 (августа) – он был здесь, 22 - роли были переписаны, 26 мы играли уже «Беду от нежного сердца» и «По гнездышку и птичка». Все приготовления к спектаклю дети Трубецких сделали в тайне от взрослых. Появление сцены и занавеса было объяснено проведением не спектакля, а шарады. Затея Ольги удалась, и может быть впервые за все время существования поселения, в окрестностях Меньшово произошло театральное представление.    

   Последним днем, когда большинство членов семьи Трубецких и их гости были в Меньшово, было 30 августа. «…Вчера перед концом дом переполнен был. Приехали Петя-брат (Петр Николаевич Трубецкой), Вася и Юша Давыдовы, тетя Груша». Однако и в сентябре жизнь в этом уголке Подмосковья не замирала. После отъезда родственников, Сергей Трубецкой с женой перебрался в Меньшовский дом, где готовил свою диссертацию. Папа с Владимиром Ивановичем Ершовым ездили по каким-то делам к Мальвинскому (Мальвинское-Отрадное). Гости продолжали навещать Трубецких и в прохладные октябрьские дни. В осеннее Меньшово приезжали Алексей Лопухин и Сергей Озеров. Наконец к наступлению холодов, то есть к середине октября жизнь в имении Меньшово замерла.

   Дачная жизнь в Меньшове продолжалась и летом следующего 1889 года. Лопухины, старики Осоргины, Самарины, Лидия Беклемишева, Андрей Озеров и другие родственники, кто на день, а кто и на несколько недель, приезжали навестить семью князя Николая Петровича Трубецкого. Мест на всех не хватало и тогда гостей явившихся без приглашения, а следовательно и без места, принимала тетя Груша в Скобеево. Именно у нее поселились Петр и Лина Самарины. Ольга Трубецкая писала брату Евгению: «..ужас что народа было у нас».

   В этот год Ольга серьезно увлеклась фотографией. Она приобрела фотоаппарат и сама снимала, проявляла и печатала фотографии. Особенно широкое поле деятельности у нее было в Меньшово. Ведь кроме Меньшовских дачников и их соседей, можно было снимать и прекрасные живописные виды вблизи имения. Но и этого показалось мало. Ольга Николаевна, вместе с сестрами и подругами занялась и художественной фотографией. Софья Алексеевна Трубецкая, в сентябре переехавшая из Меньшово в Москву, писала сыну Жене, жившему в Ярославле: «…Вчера мне прислали фантастическую картинку из «Демона»: на обрыве крутом Маня Хитрова изображает Демона, только вышла скорее ведьма чем Демон, а внизу Мария в костюме Тамары идет за водой, и это вышло очень мило и место выбрано дикое». Местом проведения этой съемки были обрывистые берега реки Рожаи в окрестностях Меньшово. Сделанные Ольгой Трубецкой фотографии Меньшовской дачной жизни, пользовались популярностью среди ее родственников, и ей пришлось сделать их несколько комплектов на заказ. В этом ей помогала сестра Марина. Где сейчас эти фотографии? Как было бы интересно посмотреть на жизнь, бурлившую в Меньшово 120 лет назад.

   По вновь возникшей традиции день именин Николая Петровича Трубецкого справлялся в начале октября, в Меньшово. Для этого празднования взрослые Трубецкие приехали туда на несколько дней. Трубецкие дети не уезжали оттуда с лета, и весь сентябрь были предоставлены сами себе. Приехав к ним в Меньшово, Софья Алексеевна удивленно писала сыну Евгению: «…Здесь все время идет такое веселье, такое оживление и даже упоение какое-то, что я попала как-бы из темноты в ослепительный свет, который не могу совсем переносить».

   Под конец дачного сезона в Меньшово съехались друзья сестер Трубецких. Здесь были Мария Рачинская и ее брат Александр, Борис Лопухин, Алексей Капнист, Мария Хитрова и другие соседи из Воробьево. Для именинника был устроен сюрприз, сыграна шарада. Софья Алексеевна Трубецкая писала: «…Кто был мил в шараде, так это Марина, которая выплясывала целый балет. Маня Хитрова выучила ее разным балетным танцам, и она так грациозна и мила, и совсем по балетному танцует. … Вчера она изображала адский огонь в царстве Плутона, и танцовала быстрый танец в прелестном костюме красном с черным, освещенная бенгальским огнем, и была прелесть как мила». Наконец, после справленных именин, все Трубецкие, их родственники и друзья покинули Меньшово, чтобы вернуться в него следующим летом.          

   Все лето 1889 года, в своем подмосковном имении провела и Лидия Алексеевна Лопухина. Зимой с тетей Лидой случилась беда, ее хватил удар, после которого наступила частичная парализация. Одним из видов лекарств был свежий деревенский воздух. Лидию Алексеевну привезли на лето в Меньшово. Вместе с ней приехала фельдшерица, которая постоянно следила за ее состоянием. Из Москвы, время от времени к ней приезжал доктор Рот. И надо сказать, пребывание на природе немного помогло больной. К онемевшей руке и ноге Лидии Алексеевны постепенно возвращались прежние ощущения.

   Следующий 1890 год был знаменателен для Меньшовского имения тем, что его посетил известный русский философ Владимир Сергеевич Соловьев. Знакомство между ним и Сергеем Трубецким произошло в 1888 году. С этого момента Трубецкой стал учеником Соловьева и одним из лучших его последователей. В 1889 году Сергей Николаевич Трубецкой защитил в Московском университете магистерскую диссертацию под названием «Метафизика в древней Греции». Эта работа значительно повысила его репутацию в кругу русских философов. Диссертация вышла и в виде книги. На его философские труды стали обращать внимание признанные специалисты в этой области. А Сергей Николаевич перешел из разряда учеников в разряд друзей прославленного философа. Приезд Владимира Соловьева в Меньшово, уже был визитом старшего друга к младшему.   

   Раньше было известно, что Соловьев приезжал к Трубецким в имение Узкое. Дважды в 1890 году, он навестил Сергея Трубецкого и в имение Меньшово. Этот факт стал известен из дневника Ольги Трубецкой. К сожалению, она не указала, в какие дни Соловьев приезжал в их подмосковную усадьбу. Вероятно, из-за очень большого наплыва друзей и родственников, этим летом Ольга Николаевна вела дневник урывками, и даты приезда Соловьева, она просто не записала. Зато уже осенью, вспоминая впечатления прошедшего лета, Ольга Николаевна записала в дневник свои интересные впечатления от визита этого неординарного человека.

   «Лето прошло в большой сутолоке: дом (в Меньшово) постоянно полон народа. За этот месяц (середина августа-сентября) ужас сколько у нас перебывало. Маня Рачинская приезжала два раза и все Капнисты, Алеша (Лопухин?) чуть ли не каждую неделю. Соловьев, который приезжал в первый раз на один день, а во второй на два дня, разговору о себе оставил немало. Появление его во второй раз было эффектнее. Мы все завтракали в многолюдной и шумной кампании, стол растянут был во всю залу. Вдруг, отворяется дверь передней и в ней появляется огромная фигура Соловьева с невероятно всклокоченными волосами. Был сильный ветер, он высунулся в окно вагона, и ветер сорвал его шляпу, и он приехал из Подольска с непокрытой головой, возбуждая всюду по пути в деревнях изумление у обывателей и любопытство мальчишек, которые неслись за пролеткой, пока хватало духу. Наружность его и без того приковывает. Тетя Груша относилась к нему с недоброжелательством и не без страха. Она почему-то считала его антихристом, и ей жутковато было с ним. Мама тоже относилась к нему не совсем доверчиво. Много спору было, позирует он или нет. Длинные волосы его особенно не нравились и служили аргументом к его позерству. Весь день он шагал по лесу или по саду с Сережей, и мы видали его только за обедом, завтраком и чаем, да в краткие промежутки общего сидения на террасе после обеда и завтрака. Конечно, он замечал, как мы все были им заняты, и наподдавал жару в нашем смысле. Был необычно теплый, сухой вечер после знойного дня. Все высыпали на луг, и пошли на край обрыва к трем березкам, на Линино место, и Соловьев с Сережей присоединились к нам. Соловьев предупредил нас, чтобы мы не пугались, если ночью услышим шум и даже крики. Его иногда посещают привидения и последнее время все какие-то страшные звери, то петухи необычайного размера, то обезьяны, и иногда бросаются его клевать, или кусать, и он тогда кричит. Сообщение это большое возбуждение и смех произвело в младшей компании. Скоро все заметили какую-то белую юркую кошечку, которая вертелась около нас и когда мы двинулись дальше, она вилась вокруг Соловьева, чертя вокруг него круги. В длинном макинтоше, с растрепанной всклокоченной головой, в сумерках надвигающейся ночи, его фигура была в самом деле необычайна, и хотя он шел впереди с Грушей и Сережей, до него долетали обрывки разговоров молодежи, которая шла сзади. «Не пугайтесь этого кота, - сказал он вдруг обернувшись к ним, - это мой пудель». Когда разошлись спать, в доме все таки не смолкало оживление и хохот. Все ждали криков Соловьева и придумывали, как на это реагировать. Я спала с Грушей Панютиной, а напротив, через коридор – Соловьев. Мы тоже долго не спали и прислушивались к гаму в комнате сестер. Вдруг в дверь к нам кто-то мягко стукнул, и послышалось громкое царапание. Нам стало неуютно. Груша приотворила дверь, оказалось кошка Соловьева за дверью… Никогда ни раньше, ни после она не являлась и появление ее в двери было совсем неприятно».

   Конечно, Соловьев приезжал в Меньшово не шокировать или пугать местную и дачную публику, а навестить своего друга, обсудить с ним вопросы философии. В одном из писем из Берлина, куда Сергей Трубецкой поехал со своей семьей поздней осенью 1890 года, он писал матери: «…Ольга и ты спрашиваете меня про статью Соловьева: для меня она не была новостью, потому что Соловьев прочел мне ее в Меньшово». В дальнейшем дружеские отношения между братьями Трубецкими и Владимиром Соловьевым продолжились до самой его смерти. Кстати, и умер Владимир Сергеевич Соловьев летом 1900 года, находясь в гостях у Петра Николаевича Трубецкого в его усадьбе «Узкое».

   Как обычно, летом 1891 года, члены семьи Трубецких приехали в свое подмосковное имение. Вот только настроение у отдыхающих было не особо радостным. Княжна Аграфена Александровна Оболенская начала быстро и сильно сдавать. Ольга Трубецкая записала в своем дневнике: «Тетя Груша опускается и стареет с ужасающей быстротой». Это было ее последнее лето в родных местах. 22 октября 1891 года, она скончалась.

   Начало дачного сезона 1892 года произошла в спорах между Софьей Алексеевной Трубецкой и членами ее семьи. Прочитав только что вышедшую статью Льва Толстого «Первая ступень», Мама, до этого Льва Толстого не переносившая, вдруг сделалась его поклонницей. Она перестала есть мясные блюда, и вместо льняных скатертей, приказала застилать на стол купленную клеенку. Папа, Евгений и даже дочери ополчились против нее. И чуть ли не в лицо насмехались над ее новыми причудами.

   Из других подробностей этого лета Ольге Трубецкой запомнилось появление в окрестностях Меньшово цыганского табора. В дневнике за 12 июля она записала: «Сегодня у нас за Посиберехой проявился табор цыган. Ходим мы туда всей гурьбой и все Валищевские и Меньшовские тоже пришли поглазеть. Красиво они раскинулись по мелколесью, но сами – несмотря на поэзию дикости – неприятны и чужды и неуютны». Из новых лиц в этот год приезжал в Меньшово Митя Истомин.

   10 августа в Меньшово праздновали день рождения княжны Марины Николаевны Трубецкой. На праздник, в помещичью усадьбу, пригласили и местных крестьян с детьми. Ее старшая сестра Ольга записала в своем дневнике: «Вчера Марине минуло 15 лет. Ее праздновали вечером иллюминацией. Девочки Ершовы жили здесь 2 дня. Праздник для крестьянских ребятишек был полный – весь день играли они у касс в саду, визжали. Вечером зажгли иллюминацию, и весь сад наполнился народом, водили хороводы, пение, пляска. Всюду гудел народ. … Перед крыльцом раздавались шумные крики одобрения пляшущим, слышался топот ног, однообразный ритм гармонии».    

   Все лето 1893 года в Меньшове царила тишина и скука. Лишь на несколько дней, в подмосковное имение Трубецких, приехали погостить дядя Петя и тетя Лина Самарины. Представители молодежи Трубецких и их родственников собрались здесь лишь в сентябре. Приехав из имения Самариных Молоденки, Ольга Трубецкая застала здесь веселую и шумную компанию. Из гостей здесь были Сергей Евреинов, Михаил Осоргин, князь Николай Гагарин и Дмитрий Истомин. «Шум, гвалт стоял страшный – вспоминала Ольга, - к тому же дождик, не помня себя, лил, и все это шумело в доме». К этому же следует добавить, что в Меньшовском доме, на несколько дней, собралось несколько молоденьких прелестных девиц, и молодые представители аристократических фамилий старались показать себя во всей красе. «Митичка Истомин вел оживленную беседу с Линочкой и иногда «словами поэта выражаясь», пускался декларировать стихи. Николай Гагарин не отходил от Марины и находился в каком-то возбужденном состоянии. Бедная Ольга только наблюдала за общим весельем, в нем не участвуя. Она лишь заносила в дневник свои впечатления: «Тетя Лида и Мама очень довольны и оживлены воскрешением прежнего Меньшова».

   В следующем году в Меньшово произошло гораздо больше событий достойных упоминания в семейных бумагах князей Трубецких. Ольга Николаевна, приехав в Меньшово из Крыма в середине мая, почувствовала себя здесь как дома. Съездив на несколько дней в имение брата Петра Николаевича «Узкое», она записала в дневнике: «В Узком нет Меньшовской деревни и ее красоты, нет и запаха с цветущих лугов, но зато по утрам в Меньшово нет таких ярких и прохладных уголочков на террасах, ни этой красы цветов, богатства, яркости красок и необычайного аромата роз, гвоздик, резеды».

   Главным Меньшовским событием 1894 года было празднование 17-летия сестры Марины. Подготовка к нему началась загодя, за несколько недель. Живший больше обычного в это лето в Меньшово дядя Петр Федорович Самарин, взял подготовку к празднованию торжества, в свои руки. Несмотря на возраст, он лично рисовал и вырезал транспаранты, клеил бумажные воздушные шары и фонари для иллюминации. Он составил сценарий, по которому должно было происходить торжественное мероприятие, в том числе и спектакль. Но времени оставалось мало и взяли первую попавшуюся комедию «Путаница». В спектакле должны были участвовать: Ольга, Варвара и Григорий Трубецкие, Сергей Евреинов. Дядя Петя Самарин взял себе роль лакея. За три дня до торжества начались репетиции. Все Меньшовские обитатели несколько дней жили ожиданием этого праздника, с опаской поглядывая на небо. И это лето было необычайно дождливым и все опасались, что и в этот, особый день опять пойдет дождь.

   Наконец 16 августа 1894 года, в Меньшово стали съезжаться гости. Приехали братья Петр и Иван Раевские, Владимир Евреинов, Дмитрий Истомин, братья, князья Евгений и Сергей Щербатовы, князь Николай Гагарин. Погода была великолепной и в саду развесили флаги и фонари для иллюминации. Но к концу дня опять зарядил несносный дождь и все поспешили укрыться в доме. Но на этот вечер была запланирована генеральная репетиция спектакля. Всех гостей, чтобы не портить впечатления от предстоящего представления отправили в комнату на втором этаже. А репетиция прошла в зале, где была установлена сцена. Уставшие хлопотами, хозяева и гости улеглись спать рано, предвкушая завтрашний праздник. Марина была в восторге, и никакой дождь не мог испортить ей настроение.

   С утра 17 августа все собрались поехать к обедне в Воробьево, но ее отменили. Тогда была объявлена лотерея. Папа выиграл вязаную шерстяную шапочку, сразу надел ее и ходил по дому всем рассказывая, как его голове будет тепло зимой. Погода издевалась над жителями и гостями Меньшово. Солнце то светило и грело, то скрывалось за дождевыми тучами, из которых лился холодный дождь. Молодежь пользовалась моментами, когда было солнечно, и бежала из дома играть в теннис. Петр Федорович подзадорил играющих учреждением тотализатора. О дожде тут же забыли, и началась азартная игра, в которой себя не жалели. В результате Петя Раевский и Женя Трубецкой подвернули ноги. Для оставшихся в доме, на балконе заливалась шарманка.

   К завтраку подъехала Мария Голицына с мужем. Они слыли одними из лучших организаторов танцев на Московских домашних балах, и их встретили с большим удовольствием. К обеду приехали и последние гости: из соседнего имения Воробьево его хозяйка Варвара Сергеевна Ершова, а из Москвы муж сестры Антонины – Федор Самарин. Из письма Лидии Алексеевны Лопухиной следует, что праздничный обед завершился двумя выстрелами из пушки. Но что это была за пушка и откуда ее взяли Трубецкие, установить не удалось.       

   За обедом следовал спектакль и не участвующие в нем взрослые удалились в комнату за карточный столик – играть в винт. Спектакль прошел успешно, актеры наслаждались игрой, а зрители хохотали над ними. Особенно был хорош исполняющий главную роль Гриша. Петр Федорович, исполнивший маленькую роль лакея, выходил кланяться как настоящий артист и ему хлопали больше всех. После спектакля актеры спели еще и куплеты, посвященные Марине.  

   После спектакля все пошли в сад, расцвеченный фонарями. Посмотреть на иллюминацию приехали священники с соседних церквей: Прохоровской и Акулининской. Последний, привез с собой все свое семейство. Лидия Лопухина удивлялась в письме: «Какую надо жажду удовольствий, чтобы ночью возвращаться в такую погоду и просто плавать, потому что говорят, до Акулинино сплошная река». Иллюминация на взгляд тети Лидии прошла очень неудачно: «дождик так покрапывал, кроме того, во время спектакля натаскали свечей из фонарей». Но молодежи все нравилось, они восторгались красотой изукрашенных аллей и гуляли до 11 часов вечера.

   Завершал праздник бал. Шарманку внесли в зал и начались танцы, на взгляд устаревшей тети Лидии похожие на беснование. На мазурке, Марине получившей большое количество подарков, Петром Федоровичем Самариным, был вручен главный подарок – драгоценная брошь с цифрой 17. Вот так в Меньшово прошел самый запоминающийся день лета 1894 года. После него гости стали покидать Меньшово. 27 августа Мама с младшими сестрами уехала в Крым, а на даче оставались Папа, тетя Лида, Ольга и Гриша. А с сентября Ольга Трубецкая осталась в Меньшове совсем одна. Еще с весны она занялась садом и цветами. Взяв себе в помощники мужика Гаврюшку, она копалась в саду, и не жалея старых деревьев, наводила в нем порядок. Осенью Ольга Николаевна затеяла небольшую перестройку, а точнее новую пристройку к дому. Папа же с этого года  как-то отдалился от хозяйственных дел и сыновья Сергей и Евгений в переписке между собой, беспокоясь о его финансовом состоянии, советовались, как ему помочь.

   К большому сожалению, княжна Ольга Николаевна Трубецкая довела летопись своей семьи только до 1894 года и подробности пребывания Трубецких в Меньшово с 1895 года, мало известны. Однако и в последующие годы, члены семьи Трубецких продолжали приезжать в Меньшово. Тем более, что семья Трубецких стала разрастаться за счет родившихся детей, которым летом был просто необходим свежий деревенский воздух.   Сергей Николаевич, от брака с княжной Прасковьей Владимировной Оболенской (1860-1914), имел детей: Марию (1888-1934), Николая (1890-1938) и Владимира (1891-1937). . Кстати, княжна Прасковья Владимировна приходилась внучкой князю Андрею Петровичу Оболенскому, родному брату бывшего владельца сельца Меньшова  князю Ивану Петровичу Оболенского. Вот так через брак представительница княжеского рода Оболенских вернулась в свою родовую вотчину.  

   Другой брат Евгений Николаевич, в 1889 году женился на княжне Вере Александровне Щербатовой. У них также родились дети: Сергей, Софья и Александр. На смену младшим детям Николая и Софьи Трубецких, в детские комнаты Меньшовского дома пришли их внуки. Дочери Николая Петровича, выйдя замуж, ушли в дома своих мужей. Но по приглашению дедушки и бабушки, внуки: князья Трубецкие и Гагарины, Лопухины, Самарины и Осоргины, в сопровождении своих родителей, навещали их и в подмосковной усадьбе.

   В 1895 году умерла Лидия Алексеевна Лопухина и Меньшовская усадьба полностью перешла во владение Николая и Софьи Трубецких. Однако и они недолго распоряжались своим любимым подмосковным имением. 19 июля 1900 года, в Меньшово, от разрыва сердца, скончался князь Николай Петрович Трубецкой. А на следующий год умерла и его жена княгиня Софья Алексеевна Трубецкая.

   Вместе с ними уходили из жизни и их ровесники, приезжавшие погостить в Меньшово.

Замечательной личностью, не раз навещавший Трубецких в их подмосковной усадьбе, был их дальний родственник Петр Федорович Самарин(1831-1901). Закончив юридический факультет Московского университета, он поступил на службу по гражданскому ведомству. Во время Крымской войны, Петр Федорович поступил в армию и участвовал в боевых действиях. После объявления в 1861 году манифеста об освобождении крестьян, Петр Самарин бросил службу и посвятил себя обустройству крестьян. Он был первым мировым посредником в Богородском уезде Московской губернии. Своих же крестьян он наделил землей гораздо больше, чем следовало по Манифесту. Был Тульским губернским предводителем дворянства. В 1880 годах Петр Федорович отошел от государственных дел, жил в Москве и с своем имении Молоденки Епифанского уезда Тульской губернии. Это был умный, образованный, начитанный человек, обладавший большой эрудицией, слывший знатоком и любителем искусства. Ему принадлежала богатая коллекция редких офортов и гравюр. Особенно славилось его собрание работ Рембрандта.

   Петр Федорович Самарин был близко знаком со Львом Николаевичем Толстым. Их знакомство, переросшее в дружбу, произошло в 1857 году. В 1860 годах Самарин частенько приезжал к Толстому в его тульское имение «Ясная поляна». Лев Николаевич, 1860-70 года, наносил ответные визиты в Молоденки. А сошлись они на почве общего увлечения охотой. Но вот взгляды на жизнь у них отличались кардинально. Частенько их разговоры заканчивались ссорой. Пока они были молоды, то находили в себе силы прощать друг друга. Но с возрастом нетерпение к чужим принципам обострялось. В 1881 году в Ясной Поляне разгорелся очередной спор о смертной казни. Петр Самарин ратовал за то, что участников убийства императора Александра 2 надо казнить. Лев Толстой был категорически против. Произошла неприятная сцена, после которой отношения друзей охладели. Они продолжали встречаться, но по записям в дневнике видно, что Лев Николаевич больше не считал Самарина своим другом. Петр Федорович Самарин стал прообразом Сахатова - героя комедии Льва Толстого «Плоды просвещения»

   Имение Меньшово перешло во владение их старшего сына князя Сергея Николаевича Трубецкого. К этому времени он достиг больших успехов в своей карьере. В год смерти отца он защитил в Московском университете докторскую диссертацию и был назначен экстраординарным профессором на кафедре философии. Тогда же он стал одним из редакторов журнала «Вопросы философии и психологии». Братья Сергей и Евгений Трубецкие, в начале 1900 годов стали в один ряд с выдающимися философами того времени. Старший брат вошел в историю русской философской мысли как автор собственной оригинальной концепции, которую сам называл «теорией конкретного идеализма». Сергей Трубецкой создал фундаментальные труды по истории античной философии, онтологии, гносеологии и культурологи.

   Научную и преподавательскую работу Сергей Николаевич сочетал с большой общественной деятельностью. С самого начала складывания в России либерального движения он активно участвовал в его становлении. В 1902 году он стал ординарным профессором родного университета и получил чин статского советника.

    В сентябре 1905 года доктор философии Сергей Николаевич Трубецкой стал первым избранным ректором Московского университета. Именно в это время, в России проходило реформирование народного образования и революционные волнения. Студенты всегда активно участвовали в манифестациях, и университет несколько раз закрывался. Все эти переживания сказались на молодом ректоре. 29 сентября 1905 года, после бурного обсуждения в кабинете министра народного просвещения вопросов реформирования университетского образования, Сергей Николаевич скончался от кровоизлияния в мозг.

   Князь Евгений Трубецкой недолго служил в Демидовском лицее. В 1893 году он был приглашен преподавать в Киевский университет. С Киевом связано около десяти лет его жизни. Здесь он активно занимался научной работой и стал профессором философии. В эти годы Евгений Николаевич редко бывал в Меньшово. Летние месяцы, он со своими домашними, проводил в «Наре» - подмосковном имении отца жены, князя Щербатова, расположенном в Верейском уезде Московской губернии. В 1906 году Евгений Николаевич переехал в Москву. Но и после переезда, он и его семья редко бывали в Меньшово. У них появилось собственное имение в Калужской губернии и уезде – Бегичевка. Там семейство Евгения Николаевича и проводила большую часть лета.

   Младший брат Григорий, закончив историко-филологический факультет Московского университета, избрал себе карьеру дипломата и поступил на службу в Министерство иностранных дел. Получив назначение на должность атташе российского посольства в Константинополе, к 1901 году Григорий Николаевич уже стал первым секретарем этого посольства.  По некоторым данным, он занимал дипломатические посты также в Вене и Берлине. Если в годы службы за границей, он приезжая в отпуск в Россию летом, то без сомнения навещал своих родителей и брата Сергея, живших в Меньшово.

   После смерти князя Сергея Николаевича, имение на берегах Рожаи осталось за его семьей, и перешло к его жене Прасковье Владимировне Трубецкой. В архивном фонде князя Н.П.Трубецкого каким-то чудом сохранилась книга с годовыми отчетами по усадьбе Меньшово за 1903 – 1910 года. Из этой книги можно узнать о доходах и расходах помещичьего хозяйства этого имения. За все указанные года расходы всегда превышали доходы, то есть это подмосковное имение Трубецких было убыточным. Деньги тратились на жалование: управляющему, садовнику, кухарке, пастуху, водовозу и рабочему. Кроме этого на помещичьи деньги закупались «харчи», оплачивалась страховка, выплачивались повинности (налоги), производилась оплата за выполнение сельских работ, ремонт дома и других строений, а также печное отопление. В доходную часть зачислялись деньги, вырученные за: продажу скота (телята, жеребята) и сдачу в аренду лошадей. На господских полях выращивалась: рожь, овес, греча, картофель и капуста. Возможно, часть урожая продавалась и вырученная от этого сумма также включалась в доход. Хозяйственными вопросами в это время занимались не господа, а нанятый ими управляющий, который и составлял годовые отчеты. Скорее всего, владельцы имения были недовольны своими управляющими, так как в отчетах за эти восемь лет упоминаются три фамилии: до августа 1907 года был Болтухов, далее Шутов, а с августа 1909 года Мосальский.  

   Из воспоминаний сына Сергея Николаевича – Владимира, выпущенных в печать под названием «Записки кирасира», известно, что Трубецкие и после семейной трагедии 1905 года, продолжали проводить летние месяцы в Меньшовской усадьбе. Владимир Сергеевич так вспоминал о лете 1911 года проведенном в этом подмосковном имении. «Лето мы, как обычно, всей семьей проводили в подмосковном имении Меньшове, где я практиковался в полуинструментальной съемке местности при помощи приобретенной мензулы, руководствуясь учебником топографии барона Бринкена.

   Учитывая предстоящую службу, летом я ежедневно понемногу ездил верхом на лошади, купленной у казака из «собственного Его Величества конвоя». Это был некрупный, но очень ладный гнедой конек, которому я из мальчишества и фасону ради собственноручно отрезал хвост и остриг гриву, придав лошади дурацкий англизированный вид и к тому же назвав ее «Пиф-паф». На этом мустанге я ужасно лихачествовал и проделывал довольно глупые выкрутасы и всякие фокусы, серьезно воображая, что постигаю высшую кавалерийскую премудрость. Все местные и даже отдаленные канавы и загородки я перепрыгивал на бедном Пиф-пафе. Прыгал почем зря, но с таким увлечением и сердцем, что довел несчастную скотину до изнурения и чуть не до полной разбитости передних конечностей. Так готовился я к службе в коннице. В семье меня, конечно, начали считать уже замечательным кавалеристом. …

    В общем, лето 1911 года прошло для меня тихо, без событий. Это было последнее лето, что я жил при своей матери, и я никуда не выезжал из Меньшова, за исключением двух поездок в Калужскую губернию к невесте, которую любил все так же пылко».

   И после 1911 года усадебный дом Трубецких, все летние месяцы заполнялся их многочисленной родней. Лишь с 1914 года обстановка в имении Меньшово могла измениться. В этом году умерла хозяйка имения княгиня Прасковья Владимировна Трубецкая. Тогда же в 1914 году, началась первая мировая война. К сожалению, об этом периоде жизни семьи Трубецких ничего не известно. Но вполне может быть, что усадьба в Меньшово продолжала являться своеобразным центром, куда с удовольствием приезжали весело провести время молодые члены дворянских аристократических фамилий: Трубецких, Лопухиных, Оболенских, Самариных, Гагариных, Осоргиных, Капнистов, Мансуровых, и других родственных хозяевам семейств. Великий перелом, поставивший все с ног на голову в судьбе России, изменил течение жизни и в этом уютном уголке Подмосковья. После Октябрьской революции 1917 года, усадьба Трубецких близ деревни Меньшово пришла в запустение.

    Судьба членов этого княжеского семейства сложилась по разному. Переехав в 1906 году из Киева в Москву, Евгений Николаевич Трубецкой служил профессором Московского университета. Он имел признанный авторитет в области философии права. Евгений Трубецкой был деятельным публицистом и отстаивал идею независимости церкви от государства. Его философские труды известны и в современное время. Кроме научной работы он занимался и политикой. В 1907-1908 годах, Евгений Николаевич состоял в Государственном Совете. Трубецкой участвовал в организации и деятельности ряда научных обществ: Психологического при Московском университете, Религиозно-философского общества им. Вл. Соловьева и других; менее известных. Он был инициатором и участником книгоиздательства «Путь» (1910—17).  В 1918 году ему, по понятным причинам, пришлось бежать из Москвы на Украину, сначала в Киев, затем Одессу. Вместе с офицерами Добровольческой армии, он перебрался в Новороссийск, где и умер в 1920 году, от тифа.

   Его младший брат Григорий Николаевич, в 1906 году вернулся из-за границы, где занимал дипломатические должности. Вместе с братом, с 1906 по 1910 год, он редактировал общественно-политический журнал «Московский еженедельник». В 1912 году Григорий Трубецкой вернулся на дипломатическую службу и был советником по ближневосточным делам. В 1915 – 1915 годах, он был российским посланником в Сербии. В 1917 – 1918 годах Григорий Трубецкой являлся участником «Поместного собора». В  1918 году, он уехал из большевистской Москвы на юг России, где в правительстве Деникина занимал пост начальника управления по делам исповеданий. В составе правительства П.Н. Врангеля, замещал П.Б.Струве, отвечающего за внешние сношения. В 1920 году Григорий Николаевич эмигрировал из Крыма за границу, сначала в Австрию, затем Францию. Он участвовал в политической жизни русской эмиграции, сотрудничал с изданиями зарубежной русской печати. Умер князь Григорий Николаевич Трубецкой в 1930 году, в пригороде Парижа.

   В заключение рассказа о владельцах усадьбы Меньшово упомянем о детях Сергея Николаевича Трубецкого, также проведших здесь свое детство и юность. Старший сын Николай, по примеру отца и дядей, в 1908 году поступил в Московский университет, на историко-филологический факультет. До этого он увлекался этнографией, фольклористикой, языкознанием, историей и философией. Закончив в 1912 году обучение в отделении сравнительного языковедения, Николай Сергеевич был оставлен на кафедре. Постепенно он вышел в ряд ведущих русских лингвистов, фольклористов и славяноведов. Октябрьская революция не способствовала его занятиям наукой, и он перебрался из Москвы на юг, а затем, в 1920 году эмигрировал из России в Болгарию. Здесь он вел научно-преподавательскую деятельность в Софийском университете в качестве профессора. Последние годы своей жизни, Николай Сергеевич Трубецкой провел в Австрии, где служил профессором славистики в Венском университете. Он не занимался политикой, но тем не менее Советская власть считала его своим врагом, также впрочем, как и фашистское гестапо. Многочисленные обыски в его квартире, изъятие его работ, угроза ареста, свели его в могилу.    

   Автор мемуаров «Записки кирасира» - Владимир Трубецкой, имевший большую семью, не смог уехать за границу и остался жить в Советской России. Все имущество было отобрано и ему приходилось больше выживать, а не жить. Во времена НЭПа наступило временное улучшение, и Владимир Сергеевич, под псевдонимом В.Ветов, стал публиковать свои рассказы в журнале «Всемирный следопыт». Но наступили страшные 30 годы. Журнал был закрыт, а один из его авторов – Владимир Трубецкой, в 1934 году, вместе с семьей был сослан в далекий Андижан. Он был обвинен в связи с закордонным монархическим центром, руководителем которого якобы был его старший брат, эмигрировавший из России Николай Сергеевич Трубецкой. Позднее обвинение поменялось, и бывший князь оказался «членом национал-фашистской организации». Именно там, в Средней Азии, Владимир Сергеевич и написал, конечно не для печати, а для своих родных воспоминания «Записки кирасира». Летом 1937 года Владимир Трубецкой был арестован. Дальнейшую его судьбу предсказать нетрудно. В этом страшном году оборвалась жизнь нескольких миллионов бывших дворян, священников и простых людей, на кого пало подозрение Советской власти.

Старшая сестра Мария Сергеевна, в 1910 году вышла замуж за Аполлинария Константиновича Хрептович-Бутенева. Скорее всего, после 1917 года они уехали из России.

 Меньшовские крестьяне.

   Рассказ о жизни крестьян деревни Меньшово а также села Акулинино и деревни Столбищево начнем с времени, когда у них стали появляться фамилии, то есть с 1870 годов. В эти годы по всем волостям Подольского уезда стали составляться посемейные списки каждой деревни. Кстати, именно в 1870 годах эти поселения вошли в состав вновь образованной Шебанцевской волости. В списках указывался глава семьи, размер избы и других строений (горенки, сараи, амбары), количество работников и род занятий местных крестьян. В деревне Меньшове было записано 15 семей, из них только четыре главы имели фамилии. Это Василий и Иван Федоровичи Ячменевы, жившие каждый своим двором, Алексей Степанович Фролов и Андрей Васильевич Бушарин. Село Акулинино состояло из 27 дворов, но фамилия имелась только у одного крестьянина Сергея Ивановича Лисенкова. В селе имелся кабак. Он содержался в доме безземельного, бывшего дворового Гаврилы Абрамовича. Сам он жил в работниках у хозяев, а дом сдавал под кабак, Подольскому мещанину Ивану Петрову. за 25 рублей. По деревне Столбищево такие списки пока не найдены. Все дома в этих селениях были одноэтажные, деревянные, крытые соломой.

   Меньшовское сельское общество выкупило у помещика свои земли только в 1877 году. До этого времени жители сельца считались временнообязанными, и пользуясь выделенной им землей, продолжали отрабатывать у бывшего помещика барщину и платить ему оброк. На момент выкупа земли, в Меньшово числилось 48 ревизских душ. Выкупаемая им земля была еще не поделена между детьми помещика и принадлежала княгине Софье Алексеевне Трубецкой, Лидии, Александру, Борису, Сергею, Марии и Ольге Алексеевнчам Лопухиным и Эмили Алексеевне Капнист. На долю сельскому общества было отведено по уставной грамоте: усадебной земли – 2 десятины 2294 сажени; пашни – 118 дес. 1794 саж.; сенокосов – 16 дес. 360саж.; кустарнику – 1 дес. 1320саж.; под речками и прудками – 2245 саж.; под дорогами и улицей – 1 дес. 1032 саж.; итого 141 дес. 1845 саж.. Кроме этого, для него же в пустоши Байковой: пашни – 12 дес. 1536 саж; сенокосов – 3 дес. 524 саж.; кустарника – 4 дес. 1200 саж.; под речкой – 720 саж.; итого 20 дес. 1580 саж.. Всего Меньшовскому сельскому обществу было отведено 162 десятины 1025 саженей, со всеми на них строениями.

В 1889 году опять по волостям Подольского уезда стали составляться ведомости с описанием домашнего хозяйства крестьян. На этот раз это было связано со страхованием крестьянского имущества. Кроме описания избы и хозяйственных строений, в этих списках указывался и имеющийся у крестьянина домашний скот. К этому времени, большинство крестьян, уже записывалось с фамилиями. В деревне Меньшове на тот год насчитывалось 17 дворов, на которых располагалось 47 деревянных строений. А владели ими семьи крестьян: Болезновых(2семьи), Морозовых, Бушаровых(2 семьи), Ячменевых(3 семьи), Григорьевых, Фроловых(2 семьи), Мироновых(2 семьи), Лаврентьевых(2 семьи), Родионовых. В деревне жили три семьи Ячменевых, которые были родственниками но жили раздельно, каждая имела свой двор.

В селе Акулинино в том году в 25 дворах находилось 110 деревянных строений. Местные жители носили фамилии: Королевых, Романовых, Лисенковых(2 семьи), Борисовых(2 семьи), Кузнецовых(2 семьи), Ловыревых, Яркиных, Погодиных, Тихоновых, Монаховых(3 семьи), Ермаковых, Шмариных(2 семьи), Синицыных, Новиковых, Боруновых, Привезенцевых, СеменовыхМашковых. В деревне Столбищево, в 15 дворах, было 78 деревянных построек, принадлежащих крестьянским семьям: Мясновых, Чекмаревых, Чукановых, Леоновых(2 семьи), Чихачевых, Смысловых, Колобашкиных, Горловых.

   В 1888 году владелица усадьбы Меньшово Лидия Алексеевна Лопухина решила возобновить межевые признаки и отграничении крестьянского надела в даче сельца Меньшова. Но занималась этим она не сама, а выдала доверенность на тайного советника, князя Николая Петровича Трубецкого. Видимо между помещиками и крестьянами возникли споры по поводу пользования землей. В 1889 году спорная земля была измерена. Дело дошло до суда, по которому в 1892 году, земля была присуждена Меньшовским крестьянам. Помещики с таким решением не согласились и подали апелляционную жалобу в вышестоящую инстанцию. Чем закончилось дело, пока не установлено.    

  К началу 20 века в селе Акулинино числилось: жителей – 202, в Меньшово – 108, в Столбищево – 97. В 1911 году часть земель около села Акулинино принадлежало владельцу Воробьевской усадьбы В.И.Ершову. В том же году в селе Акулинино находилась земская школа. Попечительница жена генерал-майора Елена Михайловна Ершова. Учитель Агриппина Александровна Морозова. Законоучитель священник Николай Калугин

 Меньшово в годы Советской власти.

Дана телеграмма Шебанцевскому исполкому о принятии мер охраны усадьбы "Меньшово". Из художественных ценностей, кроме мифологического атласа, еще ранее пожертвованного в Университет, ничего не найдено.